Анжелика. Путь в Версаль

На лето матросы с пришвартованных вдоль набережной Морфондю барж устроили на берегу купальни. Во все времена парижане и парижанки в течение трех жарких месяцев освежались, барахтаясь в Сене. Купальни представляли собой несколько свай, накрытых полотном. Женщины окунались в воду в рубашках и чепцах.

Женщина, которой Анжелика хотела заплатить, воскликнула:

– Ты в своем уме – лезть в воду в такую рань? Знаешь, прохладно.

Вода и правда была холодная. Анжелика вздрогнула, но вскоре привыкла.

Она была в купальне одна, поэтому могла несколько раз проплыть между сваями. Обсохнув и одевшись, она еще долго бродила вдоль берега, наслаждаясь теплым осенним солнцем.

«С этим покончено, – размышляла она. – Я больше не хочу совершать ужасные поступки вроде убийства принца нищих или из-за нищеты спать с капитаном стражи. Это не в моем стиле. Я люблю тонкое белье, красивые платья. Я хочу, чтобы мои дети больше никогда не знали ни голода, ни холода, чтобы они были хорошо одеты и к ним относились с почтением.

Хочу, чтобы к ним вернулось их имя. Я хочу, чтобы ко мне вернулось мое имя. Я хочу снова стать знатной дамой».

Когда Анжелика, стараясь не шуметь, проникла во двор харчевни «Храбрый Петух», на нее бросился вооруженный половником господин Буржю.

Она, в общем-то, была к этому готова и как раз успела отскочить и спрятаться за колодцем. Хозяин бросился вдогонку.

– Убирайся отсюда, нищенка, потаскуха! – вопил Буржю.

 – Чем я прогневал небеса, что они ниспослали мне голодранцев, сбежавших из Центрального госпиталя, Бисетра или того хуже? Я знаю, у кого бывает бритая голова вроде твоей. Возвращайся в Шатле, откуда пришла, или я сам упеку тебя туда! Не знаю, что помешало мне вчера позвать стражу. Я слишком добр. Ах, что бы сказала моя набожная женушка, если бы увидела, как опозорено ее заведение?

Стараясь увернуться от ударов половником, Анжелика принялась кричать еще громче, чем он:

– А что бы сказала ваша НАБОЖНАЯ женушка, если бы увидела, как ее позорит ее благоверный, напиваясь чуть свет каждый день?

Папаша Буржю резко остановился.

Воспользовавшись этой передышкой, Анжелика продолжала:

– И что бы она сказала о своем загаженном заведении и о прилавке с заскорузлыми, как пергамент, петухами недельной давности? И о пустом погребе, и о дурно навощенных скамьях и столах?..

– Вот черт! – пробормотал он.