Анжелика. Путь в Версаль

– Вот видишь? Ты сама прислушиваешься к тому, что там, снаружи, под снегом… И ты хочешь, чтобы я ушел!

– Ты меня прогоняешь?

– Но ведь я же не причинил тебе зла?

Он посмотрел на нее долгим взглядом и протянул руку:

– Тогда нам надо помириться. Иди ко мне.

Анжелика не сдвинулась с места, и он продолжал:

– Нас обоих преследует собака. Что нам останется, если мы будем дуться?

Он по-прежнему протягивал ей руку.

– Твои глаза стали твердыми и холодными, как изумруды. В них больше не играют солнечные отблески, отбрасываемые речкой, шепчущей под склонившимися ветками: «Люби меня, обними меня…»

– Это речка говорит?

– Нет, твои глаза.

Когда я тебе не враг. Иди ко мне!

Неожиданно она смягчилась и присела подле него. Он тут же обнял ее за плечи:

– Ты дрожишь. И совсем не похожа теперь на властную хозяйку таверны. Что-то тревожит и пугает тебя. Собака? Полицейский?

– Собака. Полицейский. И вы тоже, господин Грязный Поэт.

– О, роковая парижская троица!

– Вы всё знаете, а известно ли вам, чем я занималась до Каламбредена?

Он изобразил на лице скуку и скривился:

– Нет.

После того как мы встретились, я понял только, что ты как-то выпуталась и окрутила своего трактирщика. Но до Каламбредена… Нет, дальше следы теряются…

– Что меня бесит, так это что чертов полицейский-то знает о твоем прошлом.

– Хотите помериться с ним силами в сборе сведений?

– Мы частенько делимся ими друг с другом.

– В глубине души вы с ним похожи.

– Немного. Однако между нами огромная разница.

– Я не могу убивать, а вот он может привести меня на дорогу смерти.

Если бы нынче вечером ты не открыла мне дверь, его заботами теперь я был бы уже в Шатле. Благодаря дыбе мэтра Обена я и так уже подрос на три сантиметра, а завтра на заре я уже болтался бы на веревке.

– А почему вы говорите, что не можете убить его?

– Я не умею убивать. Мне дурно от вида крови.

Он скорчил гримасу отвращения, она расхохоталась. Рука поэта легла на ее шею.

– Когда ты смеешься, то напоминаешь мне маленькую голубку.

Он, улыбаясь, склонился над ней.

Между его нежными насмешливыми губами зияла брешь, пробитая щипцами Большого Матье. От этого Анжелике хотелось плакать и любить его.

– Ну вот, – прошептал он, – тебе больше не страшно. Все прошло… Только снег падает снаружи, а нам хорошо здесь, в тепле… Не часто мне случается жить под такой прекрасной вывеской!.. Ты там голая, под пеньюаром?.. Да, я чувствую. Не двигайся, милочка моя… Молчи, не говори ничего.

Его рука скользнула по ее плечу, потом ниже.