Волосы, некогда светлые, почти белокурые, теперь потемнели, выгорели на солнце и были спутаны, стянуты кожаным шнурком. Его рубаха, пропитанная потом и угольной пылью, висела на нём свободно, а руки, обнажённые по локоть, покрывали шрамы — тонкие, белёсые, точно паутина, и один глубокий, багровый, что тянулся от запястья к локтю. Это были не руки мальчика, которого я знала, — это были руки человека, познавшего труд и боль.
— Николаша… — прошептала я, но голос сорвался, утонув в стуке молота.
Я шагнула вперёд, не замечая, как дрожат ноги, как пальцы Василия Степановича сильнее сжали мою ладонь.
Он не обернулся. Не услышал. Или не захотел.
Молот ударил ещё раз, и искры, точно звёзды, рассыпались по полу. Я сделала ещё шаг, затем ещё, пока не оказалась в нескольких шагах от него.
Сердце билось так громко, что заглушало всё — и стук молота, и голос Рустама, и даже собственные мысли. Я хотела крикнуть, позвать его по имени, но горло сдавило, и я лишь смотрела, впитывая каждую деталь: его профиль, смутно угадываемый в полумраке, изгиб шеи, напряжённые мышцы рук.
— Николаша, — выдохнула я громче, и на этот раз голос прорвался, дрожащий, но ясный.
Он замер. Молот завис в воздухе, и тишина, что последовала, была оглушительной. Медленно, будто нехотя, он опустил инструмент на наковальню и повернулся. Свет из щели в стене упал на его лицо, и я задохнулась.
Это был он. И… не он.
Николаша, мой младший брат, которого я последний раз видела почти четыре года назад, был мальчишкой — худым, с веснушками на щеках, с ясными голубыми глазами, что сияли озорством.
Его смех звенел в ушах, когда мы бегали по рязанским лугам, когда прятались от Сони в саду, когда он дразнил меня, называя «Сашенька-княжна».
Но этот человек… Его лицо огрубело, скулы заострились, кожа потемнела от солнца и ветра. Веснушки исчезли, смытые временем и невзгодами, а глаза — те самые голубые глаза, что я так любила, — теперь смотрели тускло, пусто, словно в них погас свет. Над левой бровью тянулся шрам, кривой и глубокий, а борода, неровная, почти мальчишеская, скрывала подбородок.
Он выглядел намного старше своих лет — измождённый, сломленный, но всё ещё мой Николаша. Я узнала бы его из тысячи, из миллиона, даже если бы он изменился ещё сильнее."
"— Николаша… — голос мой дрогнул, и я шагнула к нему, протягивая руки. — Это я… Сашенька… Твоя сестра…
Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни искры узнавания. Только настороженность, почти страх, как у загнанного зверя.
