Аромат тьмы

Вдоль стен старинная мебель разных культурных эпох: бюро из красного дерева с секретными механизмами и часами с музыкой, такое же экспонируется в Зимнем дворце; у окна столик-бобик, за похожим любила работать Екатерина Вторая; шкафы, комоды, стулья-кресла с резными спинками, табуретки. Я шла за Фреем и ловила себя на том, что иду по чуть трескучему паркету Большого Петергофского дворца, глазея на свой новодел. Ничего, привыкну!

Но наступившее утро от чувства, что я поселилась в музее, не избавило, а лишь усилило.

— Интересное у тебя представление о домашнем уюте, — раздалось у меня за спиной ехидно-насмешливое замечание.

Да, вчера перед тем как начать «творить», я пафосно заявила Фрею, что сделаю самый уютный и светлый дом. Оглянувшись, смерила насмешника хмурым взглядом. Правда скрываемая досада на себя же и смущение быстро забылись — залюбовалась собственным мужем. Его волосы, ставшие на Вайре винно-красными, в художественном беспорядке разметались по белоснежным подушкам. Крупный, поджарый мужчина, заложив руку за голову, вальяжно развалился на своей половине кровати, показывая себя во всей красе.

И когда успел полностью раздеться? Вечером же в штанах ложился…

Нашу договоренность о разделении личного пространства он не нарушал. Точнее, как и прежде, ноги держал при себе, а вот его лапы и нос частенько оказывались в непосредственной близости от меня. Я попыталась вернуть хмурые нотки хотя бы в голос:

— С чего это вдруг ты решил обнажиться?

Но боже мой, как можно хмуриться и «недовольничать» на Фрея, такого горячего и сексуально привлекательного, что сердце невольно ускорили ритм, а ладони вспотели.

Его идеальное, беспристрастно замечу, хоть и с непривычной светлой кожей тело, прикрыто уголком моего одеяла. Лишь условно скрывая самое интимное, причем на этих условностях мой взгляд позорно залип со жгучим интересом, тем более тот самый «уголок» приподнялся благодаря моему вниманию.

— Решил напомнить тебе, что на Ариме ты хотела меня чему-то научить.

В интимной сфере… — чувственные губы Фрея расползлись в привычной коварно-хитрющей улыбке, оголяя белоснежные устрашающие клыки.

Щеки загорелись от смущения и злости, я тот момент отлично запомнила. Поэтому, насмешливо фыркнув, парировала:

— Помнится, ты слишком радовался, что тебе меня учить ничему не придется.

Фрей сел, отчего уголок одеяла сполз и перестал скрывать очевидное мужское желание.

— Ну почему же, я готов, — усмехнулся он еще коварнее.