— Конечно же, Александр Лукич, как вам удобно будет. Я человек простой и, по правде говоря, на кухне оно удобнее и приятнее будет. Не люблю я церемонии, надо признаться.
Я улыбнулся одним уголком губ, и жандарм спохватился, неверно меня поняв:
— Извините, ваше сиятельство, я не это имел в виду… — он замолк, сам не зная что имел в виду.
— Пустяки, Лаврентий Павлович, я вас понимаю. Пойдёмте.
Большая часть моей сознательной жизни прошла в походах и морских путешествиях. В условиях, очень далёких от светских гостиных и торжественных приёмов.
Так что «по-простому» я отлично себя чувствовал. Как и не терялся в роскоши дворцов и при правителях.
По сути, мне было без разницы. Но приятнее, когда вокруг спокойно и все вежливые. Вот ведь даже тот бедолага о манерах вспомнил, и на «вы» стал обращаться…
Я засмеялся, вдруг вспомнив шутку, рассказанную товарищем где-то на перевале в Альпах. Нас тогда очень неласково встретили местные, хотя мы честно им предлагали деньги за провизию.
— Что такое? — Заужский заозирался в поисках причины моего веселья.
— Вспомнилось. Про самого доброго человека на земле. Знаете такую байку?
Заужский помотал головой.
— Жил-был самый добрый человек на земле. А если находился кто-то добрее его, то он его убивал и снова становился самым добрым человеком на земле.
Уж не знаю, что меня так рассмешило тогда и почему это всплыло в памяти, но я расхохотался ещё больше. А вот пристав выдавил вежливый и опасливый смешок, напрягаясь.
Возможно, получилось многозначительно…
Когда мы зашли на кухню, Прохор как раз расставлял чашки на подносе.
Там уже находился чайник, конфетница и небольшой графин с янтарным напитком. За туго завязанным передником торчал лом. Как бы он теперь не завел привычку с ним и спать.
Слуга поздоровался с приставом и с невозмутимым видом ушёл. Чайник был горячим, так что я справился быстро. Достал из шкафчика сбор, подаренный мастером Овражским, и его же банку мёда в придачу.
Раз уж такой случай, то я хотел кое-что выяснить у пристава.
И он мне нужен был в благодушном настроении.
Лаврентий Павлович и от чая, и от мёда пришёл в восторг. Судя по мечтательному выражению лица, его унесло в далёкие и весьма приятные воспоминания.
— Вот чудеса, — его широкая улыбка была настолько необычна, но оказывается очень ему шла. — Прямо как в детстве, ваше сиятельство. Нас пятеро у мамки было, за мелкими следила соседка, старая совсем. Но добрая тётка была, часто угощала, то сухарями, то ещё чем.
