Авиатор
0 прочтений
Я поднимался, и луч сбоку тоже поднимался, я споткнулся, и луч споткнулся: мы наступили на одну и ту же сбитую ступеньку. Для верности я взялся за перила. Это был по-своему эффектный жест, вполне соответствовавший встрече с прошлым, но красивого скольжения вверх не получилось. Вместо резной гладкости – ее помнила, повторяю, моя рука – я ощутил металлический остов, на котором больше не было дерева. И хотя не было видно почти ничего, ноги сами вынесли меня к нужной двери.
Гейгер позвонил, и за дверью – сначала еле слышно, потом всё громче – раздалось шарканье.
Он был по-своему прав. Для того, кто ждал без малого восемьдесят лет, один день значения не имеет. Я почему-то представил его гостей – вероятно, они тоже сидели там в майках, сидели давно. И будут сидеть впредь. Я знал, что больше сюда не приду, потому что иначе со мной останутся они, а не те, кто здесь жил раньше. Они займут место тех, прежних, в моей памяти так же, как заняли их квартиру. И я вспомнил фамилию людей, которые в этой квартире жили раньше: Мещеряковы.
Первым из парадного вышел Гейгер. Выпуская всех остальных, он держал дверь за шуруп. Стал рассказывать, что бывал в разных странах, и что повсюду там – несмотря на войны и революции – на входных дверях сохранялись старые ручки. Довольно долго держался вроде бы и Петербург. До ручек дело дошло относительно недавно, когда их стали свинчивать на металлолом. По словам Гейгера, исчезновение ручек стало зримым концом нормальной жизни. Началом постепенного, но неуклонного одичания.
Какое все-таки значение этот человек придает дверным ручкам.
Дача профессора Гиацинтова. Даже в крымскую жару она сохраняла прохладу. Идя с пляжа, я предвкушал, как окунусь в полумрак дачи, и он остудит мое раскаленное тело. Прохлада этого дома не была связана со свежестью. Скорей – с упоительной затхлостью, соединявшей в себе аромат старых книг и многочисленных океанских трофеев, непонятно как доставшихся профессору-юристу.