С помощью палитры наукообразных предположений и убедительных метафор Мате и ван дер Колк нарисовали нам мир, каждая поверхность которого окрашена в оттенки травмы. А представление о том, что каждый из нас несет в себе ущерб детства даже наших предков, стало неизгладимой чертой нашего общественного автопортрета.
Несколько академических психологов, с которыми я разговаривал, считают, что эта точка зрения полностью ошибочна. Они хотели, чтобы я знал, что эта теория противоречит лучшим исследованиям. На самом деле их работа показала обратное: устойчивость, а не постоянная травматическая реакция - это норма.
Даже если дети подвергаются отчаянным лишениям - нищете, алкоголизму в семье, нестабильности семьи, психическим заболеваниям родителей, - исследования показали, что во всех, кроме самых тяжелых, обстоятельствах они обычно демонстрируют жизнестойкость.
""Воспоминания не хранятся ""в теле"" [то есть в мышечной ткани], и понятие ""воспоминания тела"" чуждо когнитивной нейронауке памяти"", - пишет Макнелли в статье, опровергающей ван дер Колка.
Когда вы пережили потенциально травмирующее событие, вы с особой вероятностью будете помнить его явно. Нет никаких доказательств того, что даже люди, пережившие самые тяжелые травмы, хранят воспоминания в неявном виде или что эти воспоминания могут храниться вне центральной нервной системы.
Идея о том, что мы носим в своем теле травмы наших молодых - и уж тем более травмы наших предков, - может оказаться пиар-кампанией в поисках товара.
Академический психолог Мартин Селигман, лауреат премии APA за пожизненный вклад в психологию, так проанализировал и обобщил исследования, посвященные детским травмам: ""Основные травмы детства могут оказывать некоторое влияние на личность взрослого человека, но это влияние едва уловимо. . . . Согласно этим исследованиям, нет никаких оснований винить в своей взрослой депрессии, тревожности, неудачном браке, употреблении наркотиков, сексуальных проблемах, безработице, избиении детей, алкоголизме или гневе то, что случилось с вами в детстве.
""
В то же время многие мои друзья были абсолютно убеждены в идее, к которой я относилась все более подозрительно: что на наших телах незримо татуируются травмы. Что любое резкое слово, произнесенное нами, или наказание, назначенное нашим детям, - любой момент, когда мы позволяли им сомневаться в нашем одобрении, - оставляли неизгладимые эмоциональные шрамы.
