Багровые ковыли

– Да снимите вы с него этот горшок! – сказал он.

«Медведь-партизан» своими неуклюжими пальцами пытался расстегнуть широкий ремень. Юра оттолкнул его и сам снял глубоко нахлобученный на голову шлем. Белесые волосы его тут же встали торчком.

– Юрка, черт! – закричал моряк.

Он вскочил, сграбастал подростка в объятия, приподнял его в восторге встречи.

– Семен Алексеевич! – обрадовался Юра.

Он прижался к кожаной куртке, пропахшей свежими крымскими ветрами. Шмыгнул носом. Вот уж не знал, к кому он опустился в гости!

– Гляди, у нашего командира все белячки в кумовьях! – заметил Дыба с раздражением.

– Ты, Дыба, из мамкиного пуза сразу в анархисты подался? – огрызнулся Красильников, не выпуская, однако, Юры из рук. – А я, брат, длинную дорогу прошагал и много всякого народу по пути повстречал, пока тебя увидел. Вот и Юрия. Я у него, почитай, за крестного батьку могу сойти.

Партизаны потеплели, заулыбались. Один Дыба по-прежнему оставался хмурый.

– Ты, Семен, лучше у него расспроси, где летчик.

– Юра? – попросил Красильников.

– Брешет! – резко отрубил Дыба.

– Этот пацан никогда не брешет, – возразил Красильников. – Расскажи, Юрий. Проясни, как говорится, обстановку, – попросил он, отстранясь.

Юра рассказал о том, что произошло с ним, после того как Красильников отыскал его родственников и Лоренцы приехали за ним на Херсонесский маяк. Рассказал об аресте Федора Одинцова и своей короткой отсидке в тюрьме, о беспризорниках и о том, как учился летному делу, о первых полетах.

– Дядька, видать, у тебя хороший, – заключил Красильников. Он оглядел Юру с головы до ног, как бы заново узнавая. – Ну надо же! Летать научился! Просто не верится! – Он помотал головой. – Ну дела-а!

– И я говорю: не верится, – сказал пулеметчик.

– Помолчи ты, Дыба! Ты мне чуть пацана не убил.

– А пущай на красных еропланах летает!

– Полетит. Вот будут у нас свои аэропланы – и полетит. Этот пацан нам в подполье знаешь как помогал! И я ж его чуть ли не своими руками в летчики отдал.

Красильников опять сел на свой камень и долго молчал, мучимый какими-то своими мыслями.

– Вот что, Юрий, – сказал он наконец. – Дядька у тебя хороший, это факт. И дело твое хорошее, летное. Без куска хлеба не останешься. А аэроплан, ты уж не обижайся, придется спалить.