Багровые ковыли

– Как это – спалить? – спросил Юра. – Сжечь, что ли?

– Ну да, сжечь. Посуди сам: зачнут наши наступать, и пойдет этот аэроплан на фронт. И будет губить наших красных бойцов. Это же натуральный факт.

– Не дам, – сказал Юра, и на глазах его выступили слезы. – Тогда и меня жгите! Вместе с ним!

Красильников только вздохнул.

– Я и говорю: беляк он и есть беляк, – не унимался Дыба.

– Что делать, Юрий! – тихим голосом сказал Красильников. – Ты пойми, это не игрушки. Это война! Еще какая война!

– Вы же мне сами родственников отыскали! – забился в истерике Юра.

 – Лучше бы я на маяке оставался!

– Во-во! И сидел бы сейчас вместе с Одинцовым в тюрьме. Если и жив он еще, Федор Одинцов, незабвенный наш с тобой кореш! – грустно заметил Семен Алексеевич. – Там, в контрразведке, каждый день людей к стенке ставят. Не посмотрели бы и на тебя. Да ты пойми, мил-человек, что мир раскололся, что кровь течет. Вся Россия разворошена. Ты видишь вот столечко, – сблизил он ладони. – А вокруг все вот такое! – Красильников развел ладони во всю ширь.

– Так ведь Константина Яновича, дядю моего, под суд отдадут за потерю «ньюпора»! – все еще продолжая всхлипывать, сказал Юра. – А виноват-то я. Как я Ольге Павловне в глаза взгляну? И Лизавете? Они ж мне как родные.

– Почему же «как родные». Они родные и есть, – протяжно, с мукой в голосе сказал Красильников. – И дядю твоего жалко, неприятности у него, конечно, будут. Все это так, а другого выхода я не вижу… Ты еще и то пойми, Юрий, что наши непременно скоро будут в Крыму.

Уцелеет твой дядька – ему все в зачет пойдет. Шарик-то крутится, все меняется.

Партизаны нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Все знали: время дорого.

– Ты думаешь, мне тебя обижать хочется? После того как столько соли вместе съели, – продолжал увещевать Юру Красильников. – И все же… Из-за этой нашей длинной беседы у нас задание может сорваться. Аэроплан-то твой да и тебя тоже вот-вот начнут искать. Придут сюда. Так что надо нам ноги уносить.

…Лежа ничком на земле, Юра слышал, как трещат под огнем перкалевые крылья его «ньюпора».

Облитый бензином, состоящий, кроме мотора, лишь из ткани и деревяшек, самолет вспыхнул сразу гигантским костром. Черный дым поднялся над скалами. «Бедный, милый, такой послушный аэроплан. Тебя удалось спасти, посадить на тонкую полоску гальки. И вот ты превратился в клубы дыма и улетел в небо. Навсегда, без возврата. Теперь ты будешь сниться мне по ночам. И я никогда, никогда тебя не забуду».