Да и Пафнутъев прекрасно знал ответ на собственный вопрос. В кабинете наступило долгое молчание, но не сонное, нет, это было сосредоточенное молчание. Пафнутьев даже ни разу не заворочался в своем жестком кресле, не поменял позы. Время от времени вспыхивал свет фар на занавесках, слышался визг трамвая на повороте, но приглушенно, терпимо. Потом появился несильный ритмичный шум в коридоре — приближалась уборщица, ее швабра натыкалась на ножки стульев, билась о плинтуса, о запертые двери кабинетов.
Дойдя до пафнутьевской двери, уборщица подергала ручку и двинулась дальше, она была даже рада пройти мимо запертого кабинета.
— Надо выманить его из берлоги, — негромко произнес Андрей, чтобы даже уборщица не догадалась, что в кабинете кто-то есть.
— Как? — повторил Пафнутьев.
— Большая рыба клюет на живца.
— Не понял? — Пафнутьев повернулся, пытаясь рассмотреть выражение лица Андрея, но тот сидел в тени и тусклый свет из окна не достигал его.
— Большая рыба клюет на живца, — повторил Андрей.
— Есть, — сказал Пафнутьев, помолчав.
— Ну вот, видите, как хорошо, — по голосу Пафнутьев понял, что Андрей улыбается.
— Что же тут хорошего?
— Из этого человека можно изготовить прекрасного живца.
— Это не просто, — заметил Пафнутьев.
— А у нас, Павел Николаевич, нет выбора, — произнес Андрей.
В кабинете опять наступила тишина. За окном стемнело, и все ярче становились уличные огни. Теперь проносящиеся на повороте машины изредка светом фар выхватывали из сумрака лицо Пафнутьева, и оно вспыхивало ярким розовым пятном.
