А знаешь, город гудит в радостном возбуждении, — усмехнулся Халандовский, сворачивая в какой-то неприметный переулок с выщебленным асфальтом и ямами, залитыми мутной весенней водой. — Весь город, Паша, смеется до упаду. Куда бы ни позвонил Бевзлин, на другом конце провода он слышит смех.
По телевидению показали его «мерседес», полный говна, собранного со всего города. Раньше он дал команду доставить к нему твоего Андрея живым или мертвым.
А после телепередачи, когда и его самого показали, какую-то старую запись нашли, он прежний свой приказ отменил и дал другой — только живым.
— Мудрость военачальника заключается в том, — медленно проговорил Пафнутьев, — чтобы не отдавать приказов, которые не могут быть выполнены.
— А Бевзлин и не отдает таких приказов. В этом смысле он достаточно мудрый военачальник, Паша.
— Его настоящая фамилия Бевз, — несколько невпопад произнес Пафнутьев.
— Знаю, — кивнул Халандовский.
— Я узнал об этом чуть позже, чем ты. На несколько часов позже. В моем кругу тоже налажена система оповещения, Паша.
Халандовский подъехал к краю дороги, почти прижавшись колесами к остаткам бордюра, машину последний раз тряхнуло на залитой водой яме, и она остановилась. Улица была совершенно пустынна, разве что изредка на мокром тротуаре появлялась какая-нибудь старуха с сумкой и, не обращая ни на кого внимания, семенила в магазин или же из магазина.
— Выпить хочешь? — спросил Халандовский таким тоном, будто сидел у себя дома в низком кресле перед журнальным столиком и принимал дорогого гостя.
— Хочу, — кивнул Пафнутьев, глядя перед собой в мутное ветровое стекло, пронзенное несколькими трещинами. — Почему машину в порядок не приведешь?
— Чтоб не угнали. Иногда я даже открытой ее оставляю — ни одна собака не желает иметь такую машину. А за мотором я слежу. Это очень хорошая машина, Паша. Ты не кати на нее бочку, — он достал из бардачка бутылку водки, как заметил Пафнутьев, бутылка эта лишь пятнадцать минут назад вынута из холодильника — она была влажной. С кряхтеньем запустив мохнатую руку в глубину бардачка, Халандовский вынул что-то, завернутое в фольгу, и два хрустальных стаканчика.
— Очень явственно, — кивнул Пафнутьев.
