— Невродов помолчал, видимо, сообразив, что выразился слишком откровенно. — Чистым и светлым.
— Предстанет! — заверил Пафнутьев.
— Закон остается законом, Павел Николаевич, не забывайте об этом. Но и наш уговор в силе — победа моя, поражение ваше.
— Будьте здоровы, — сказал Невродов и положил трубку. Наконец-то он эти последние слова смог наполнить и холодом, и властностью. Его сипловатый голос прозвучал истинно по-прокурорски.
Пафнутьев некоторое время сидел, уставясь в диск телефонного аппарата, словно ожидал еще одного звонка, потом усмехнулся и поднялся из-за стола.
Шагая из прокуратуры домой, Пафнутьев полной грудью вдыхал весенний воздух. Лужи уже не подмерзали к вечеру, они совсем обмелели, асфальт просох, и только в выбоинах собиралась вода, выдавая огрехи дорожников.
Значит, и к Невродову, областному прокурору, подобрался Бевзлин. Значит, и в его кабинет он может входить, распахивая дверь ногой. Шаланда — ладно, этот попроще, да и должность у него не столь высока, но Невродов.
Но и Бевзлин подзалетел, Невродов облапошил его, играючись. Однако же, и в самом деле нельзя быть таким самоуверенным — решить вдруг, что все тебе позволено, все двери открываются, все жадно смотрят на содержимое твоих карманов.
Невродова этим не возьмешь.
Да и ничем не возьмешь.
Фанатик, недалекий и усердный служака, на которых, между прочим, держится жизнь. Да, не на вдохновенных, дерзких и отчаянных, не на изящных и воспитанных, не на галантных обладателях тонкого вкуса и высоких манер, нет.
Жизнь все-таки держится на таких вот дундуках, как Невродов, или опять же, как Пафнутьев, — подумал с улыбкой Пафнутьев.
Скорее всего, Невродов дрогнул на открытости Бевзлина, откликнулся на радостную его улыбку и на новую крышу для протекающей, мокнущей, сыреющей школы. А когда тот показал первые свои маленькие, но остренькие коготки, Невродов спохватился, отшатнулся, ужаснулся. И теперь, когда Бевзлин, ввалившись к нему в кабинет, легкий и улыбчивый, потребовал поприжать настырного Пафнутьева, Невродов не стал отнекиваться.
