Примерно, этак обысков на пять-семь, а?
— Как ты можешь, Паша, так думать обо мне, о старом твоем и самом верном соратнике? — плачущим голосом спросил Худолей. — Ты не поверишь, у меня руки дрожат от нетерпения, когда мы идем с тобой на дело!
— Почему же, охотно верю! рассмеялся Пафнутьев. — У тебя руки дрожат задолго до того, как мы идем на дело! Я даже знаю причину этой дрожи. Сказать?
— Горько, как горько к концу жизни встретить такое вот непонимание, такое оскорбительное пренебрежение! — разновеликими своими шагами Худолей отошел к окну и ссутулился там, не оборачиваясь, чтобы не видели люди его лицо, лицо человека, потрясенного равнодушием и черствостью ближних.
— Не переживай, — Пафнутьев положил руку на сухонькое плечо эксперта.Сегодня же исправлюсь.
— Да? — живо обернулся Худолей. — Сегодня же?! — его глаза радостно сверкнули, в них вспыхнули огонь жизни, готовность все перевернуть вверх дном, но найти хоть что-нибудь такое, что порадовало бы любезного гражданина начальника и позволило бы ему, талантливому и неутомимому работнику правосудия, разоблачить страшные преступления, которые.
Андрей в это время, не торопясь, перебирал содержимое книжного шкафа.
Собственно, его-то и книжным можно назвать лишь условно, поскольку из нескольких полок лишь одна оказалась занятой книгами — все они были изданы лет двадцать, тридцать назад, все о войне, в которой, судя по коробке с орденами и медалями, хозяин квартиры Чувьюров Сергей Степанович принимал активное участие от подмосковных до берлинских схваток.
Раскрыв папку, Андрей присел на диван и принялся перекладывать снимки, внимательно всматриваясь в каждый из них. Ничего особенного они не представляли. Чувьюров, как фотограф, не достиг вершин мастерства, и все снимки хотя и были достаточно большими, размером в школьную тетрадь, выглядели сероватыми, нерезкими, с обломанными, надорванными краями.
