Или позвони по телефону, который указан в газете, скажи, что хочешь говорить именно с этой женщиной и ни с какой другой. Третий ход...
Закончить Пафнутьев не успел, — в дверь протиснулась физиономия Худолея и, уставившись в глаза Пафнутьеву, замерла в ожидании — как, дескать, дальше быть?
— Входи, — сказал Пафнутьев.
— Представляете, Павел Николаевич, — возбужденно начал Худолей, приближаясь к столу разновеликими своими шагами, — включаю я вашу пленку, а в голову мне в этот момент приходит совершенно потрясающая мысль о том.
— Остановись! — Пафнутьев поднял руку. — Я догадываюсь, о чем была эта мысль. Тебе каждый раз приходит в голову одна и та же мысль. Во всяком случае, последние лет десять-пятнадцать.
— И это вы говорите мне? — Худолей прижал красноватые ладошки к хилой своей груди и так обиженно заморгал глазами, что смотреть на него не было никаких сил.
— Виноват, — сказал Пафнутьев. — Согласен, у тебя бывают разные мысли. Очень отличающиеся одна от другой. Правда, об одном и том же.
— О чем же? — спросил Худолей, бесстрашно уставившись Пафнутьеву в глаза.
— Да все о том же... Ладно, замнем для ясности. Ты же знаешь, за мной не заржавеет.
— Павел Николаевич! Я всегда верил, всегда в моей душе теплилась надежда!
Когда я думаю о вас, все мое существо...
— Слушаю тебя. Очень внимательно слушаю.
— Значит так... Я прослушал пленку, которую вы мне дали и понял все, о чем там говорится.
— Слава тебе, Господи! — вырвалось у Пафнутьева.
— Не спешите, Павел Николаевич, произносить такие жестокие слова, не спешите.
— Удалось, значит, — пробормотал Пафнутьев.
— Вы сомневались?! — взвыл Худолей и на этот раз обернулся к Андрею, ища сочувствия.
— Родина тебя не забудет, — сказал Пафнутьев деловым тоном, давая понять, что разговор окончен.
— Надеюсь, — и Худолей холодновато окинув взглядом кабинет, вышел, плотно закрыв за собой дверь.
Наступил момент, которого Пафнугьев ждал, которого опасался, но который, тем не менее, поторапливал.
