А о каких-либо внутренних переживаниях нам уже никогда не узнать. По словам моей тетушки, в достаточной степени близкой с покойной, характер у Кокошиной был скверный: в душу к себе она никого не пускала, но истеричной и паникершей по незначительным, да и значительным поводам, похоже, тоже не являлась. И к экстравагантным поступкам, вроде самосожжения, была не склонна. — Воловцов закрыл второй ящик и, наклонившись, открыл нижний ящик комода с бельем. — Конечно, она могла впустить к себе в квартиру человека, но только хорошо ей знакомого.
И только в прихожую. А этот человек мог каким-то образом проникнуть в ее покои и совершить убийство, но…
— Но для убийства тоже нужны мотивы, — подхватил Песков.
— Вот именно, — внимательно посмотрел на своего коллегу Воловцов. — Кто ее мог убить? И зачем? Вернее, с какой целью? Жиличка Наталья, которая задолжала ей денег? Но ведь Кокошина их с нее пока не требовала. Или дворник Ефимка, которому она дала работу и который иной работы, равно как и средств для пропитания, более нигде не найдет? У кого из них мог быть хоть какой-нибудь мотив? А вот у человека, знавшего про нее больше, нежели те, о коих мы говорим, мог иметься мотив.
Например, этот человек мог знать, что у старухи Кокошиной имеется кубышка со златом-серебром, которую она прячет в тайнике. Более того, он знал, где этот тайник. Вот почему в покоях Марьи Степановны ничего не было перевернуто вверх дном, и вот что может послужить мотивом убийства Кокошиной…
— Так вы что, ищете сейчас эту кубышку со златом-серебром? — спросил Песков, наблюдавший за манипуляциями Воловцова с ящиками комода.
— Да, что-то в этом роде, — ответил Иван Федорович, задвигая нижний ящик. — Если мы найдем подтверждение, что у Кокошиной была такая кубышка, но вдруг исчезла, это будет главным и неоспоримым фактом, что ее убили…
— Завтра, в крайнем случае послезавтра, приедет ее сын, — сказал Песков. — Может, он прояснит ситуацию с кубышкой?
— Я очень на это надеюсь, — ответил Воловцов.
Он подошел к постели покойной и отвернул постельное белье. Взорам следователей открылся бок кованого сундука.
— А ну-ка, иди сюда, дружок, — сказал Иван Федорович, вытягивая сундук из-под кровати.
Когда открыли крышку, он оказался наполовину пуст. На дне его лежали сложенные простыни, наволочки и полотенца. Ни денег, ни драгоценностей не было.
— М-да-а, — протянул Иван Федорович. — Кубышки нет. Равно как и ее следов.
