Бандитский век короток

Заскрипев зубами, он побежал к углу дома вдоль стены, от подъезда к подъезду, прячась за заметенными снегом, разросшимися кустами палисадников. Двое рванулись ему наперерез, неясные, туманные фигуры в мертвенном свете фонарей. Намертво приклеенные к их подошвам, за ними волочились по снегу их длинные тени. Когда до угла оставалось несколько шагов, оттуда что-то сверкнуло, дурным голосом вякнула сирена и послышался усиленный динамиками голос. Он, этот голос, приказывал Грому остановиться, а не то, говорил хрипящий и булькающий голос, в противном случае… Алексей не дослушал и рванулся наискось от дома, от фонарей в спасительную тьму, к мусорным бакам, за которыми маячила ограда детского садика.

Охнув от боли, перевалился через неё и побежал дальше, прочь от голоса, от громких хлопков за спиной. Невидимая рука рванула полу куртки, но, кажется, не достала до тела.

Ещё одна ограда. Прыжок. Кувырок. Встать на ноги. Вперед. Сумка тяжело била по ногам:.

За спиной голоса, мятущиеся лучи фонарей.

И сбоку, и справа тоже, и слева, ещё далеко, но…

Алексей свернул в тёмный переулок, перемахнул поломанный штакетник и оказался в маленьком дворе. И в эту секунду прекратилось действие стимулятора. Резко и больно.

Гром рухнул у крыльца ветхого домика, словно игрушечный кролик из рекламы «Дюраселл», у которого села батарейка. Тонко, противно заливалась где-то в углу двора собачонка. Дверь домика отворилась, и на лежащего Грома упал неровный желтый прямоугольник света.

Он с трудом поднял голову, увидев склонившееся над ним лицо ангела с удивительно знакомыми, огромными серыми глазами.

— Я не успел… Он ушёл, гад, — сказал Гром и заплакал, проваливаясь в омут серых глаз.

А Глеб Федорович Тихомиров в это время тоже плакал, только на другом конце города. Заливался пьяными слезами, раскачиваясь над пивной кружкой, сидя за грязным столиком в какой-то забегаловке. Страх терзал больное сердце Глеба Федоровича, холодный и липкий СТРАХ СМЕРТИ.

Тихомиров с пьяной обидой вспомнил, как шарахнулся от него, словно от зачумленного, Крот, когда Глеб Федорович с утра приехал к нему на дачу в надежде отсидеться за крепкими стенами, переждать страшное двенадцатое.

— Езжай домой и ни о чём не волнуйся, — фальшиво-участливым голосом сказал ему Крот. — Охрану свою, личную, тебе к подъезду поставлю. Муха не проскочит. А здесь тебе оставаться нельзя.