Она снова безумно смеется и тут же со слезами начинает лезть с поцелуями.
— Я с тобой развожусь, ты поняла?! – ору, чтобы до нее, наконец, дошло.
— Ты трахаешься с ней?! – орет в ответ Ляля.
— Да, блядь! Я люблю ее!
Она замирает, как бешеная кошка, которую со всего размаху приложили о стену. Смотрит на меня осоловелыми глазами, и что-то в них отключается, как будто у Ляли в мозгах закончилось топливо, и мотор работает по инерции, на холостых.
— Я тебя ненавижу, Кай, - говорит, стуча зубами, словно сумасшедшая.
И жмется, как будто хочет раздавить меня своей ненавистью. – Я тебя ненавижу. Я вас обоих ненавижу. Я вас…
И меня глушит звуком выстрела.
Я знаю, что она стреляла в меня. Ощущение такое, будто к боку подставили электродрель и одним нажатием просто просверлили во мне дыру. Я пячусь назад, уже на автомате, до боли в запястье прижимаю ладонь к ране.
Кровь проступает между пальцами, и болит так, словно в рану вкручивают раскаленный болт.
Ляля пятится, перехватывает пистолет второй рукой и поднимает его на уровень моей груди.
Паника на ее лице сменяется безумной улыбкой, и она облизывает зубы, словно акула в предвкушении добычи, которую вот-вот насадит на вертел.
— Тебе больно, Кай? – спрашивает, на миг убирая руку, чтобы вытереть выступившую на губах слюну."
"Почему-то так сильно похожа на бешенную собаку, что я просто улыбаюсь. Нет, я тупо начинаю хохотать, насколько это вообще возможно с дыркой в боку.
Я был на войне и видел много всяких херовых ран, и знаю, что если бы она попала в жизненно важный орган, я бы не был таким бодрячком. Хотя, конечно, я запросто могу подохнуть, просто истекая кровью, поэтому, превозмогая боль, сжимаю два пальца и придавливаю рану, словно пробкой.
Я бы хотел просто свернуть ей шею.
Это мерзкое чувство, которое до сих пор иногда будоражит меня в послевоенных кошмарах. Но тогда мне хотелось убивать тех, кто убивал моих товарищей, а сейчас я вижу просто перекошенную собственной злобой суку.
Ни жалости, ни попыток понять ее мотивы. Это все – херня, которой нет места ни в моей голове, ни, тем более, в моем сердце. Я жестокая тварь, быть может, но сегодня отсюда живым выйду либо я, либо она. Потому что у Ляли взгляд двинутой истерички, которая не видит разницы между любовью и принуждением к любви.
— Тебе больно?! – орет она, и пистолет «танцует» в ее побелевших пальцах.
