Барышня и хулиган

— Слишком все запуталось, — ворчал Шальнов и вместо того, чтобы как следует напрячь мозги и попытаться все распутать, начал приставать ко мне со всякими глупостями. Я пыталась воздействовать на него, призывая быть серьезным, но в конце концов сама махнула на все рукой, и время мы провели очень даже неплохо. Все испортил проклятый телефон.

Звонок раздался в семь часов вечера. Опять-таки трубку пришлось снять мне, Мишка был занят приготовлением яичницы по какому-то одному ему ведомому рецепту. Я услышала голос Эммы и тяжко вздохнула.

— Ольга? Ведь я не ошиблась, вас так зовут?

— Не ошиблись, — согласилась я.

— Нам надо поговорить.

— Об Илье Петровиче что-нибудь известно?

— Нет, то есть да… я приеду и все объясню. — Голос ее звучал как-то странно, и изъяснялась она довольно путанно, так что я в первый момент решила, что она пьяна, но потом вынуждена была отказаться от этой мысли. Скорее всего Эмма Станиславовна пребывала в самой настоящей панике. — Я буду у вас через пятнадцать минут, — пробормотала она и дала отбой.

Мишка, замерев возле плиты с ножом в руке, нахмурился и спросил:

— Эмма едет сюда. Боюсь, что-то случилось…

— Вот только Эммы нам и не хватало, — вздохнул Мишка и пошел одеваться, а я стала присматривать за яичницей, одновременно поглядывая в окно. Через несколько минут возле нашего гаража припарковался темно-серый «БМВ», и из него показалась Эмма Дружинина, а я кинулась открывать входную дверь. Сказать, что эта женщина была напугана, — значит не сказать ничего.

Она была бледна до синевы, взгляд бессмысленный, а руки так дрожали, что это выглядело бы смешно, если бы не было так страшно.

— Что случилось? — испуганно спросила я, потому что стало ясно: если независимая, умеющая держать себя в руках женщина вдруг превратилась в перепуганное, потерянное существо, должно было произойти что-то воистину ужасное. Я взяла ее за руку и усадила на стул возле окна, а сама села напротив. — Эмма Станиславовна, пожалуйста, что случилось? — Она вздрогнула, точно мой голос вывел ее из транса, суетливо открыла сумку и протянула мне конверт.

«Дружининой» значилось на нем печатными буквами, вырезанными из газеты, ни адреса, ни имени не было.

— Там, в конверте, — кивнула она и вдруг заплакала. Я извлекла из конверта клочок бумаги и начала читать текст, выполненный газетными буквами поменьше:

— «Ваш муж у нас, сегодня к двенадцати часам ночи подготовьте сто тысяч долларов сотенными купюрами, сложенными в целлофановый пакет.