Да не с водой, а с чем покрепче. Самогоночка? Я принюхалась.
— Чего нюхаешь, глотай! На берёзовых почках, отличная! Почки ещё о прошлом годе заготовили, а тут батя мой уже и за новыми наладился, пока я в академии лавки просиживаю!
Я глотнула, приняла корочку чёрного хлеба и зажевала. Самое то, да.
— А хлеб-то есть ещё?
— Даже пирог есть, тётка дала с собой, — я слышала, что он жил у какой-то дальней тётки. — Держи, — в мою руку лёг кусок пирога. — Ты молодец, слышь? Первый раз вижу, чтобы баба так ловко с дохляками управлялась, я ж думал, таких, как ты, просто так берут, потому что положено, а ты по серьёзному, как мы все!
— Да получше всех, — на соседней лавке устроился князь-песец Юрьев.
— Есть ещё пирог?"
"Звали его Тимофеем, но парни в группе так и говорили — песец. Я потихоньку добавляла — полный. На самом деле был он высок, и если не тощ, то поджар. И вечно голоден.
Ваня Шилов достал из стола тряпицу с остатками пирога — сказал, оставлял здесь, чтоб изнанкой не таскать, мало ли.
Вообще еда на той изнанке портилась, об этом следовало не забывать и накладывать специальные чары сохранности, я их с первокурсниками учила. К нам присоединились Мокроусов и Строцкий, двое оставшихся героев сегодняшней ночи. Остальные тоже что-то спешно ели, пока не пришли преподаватели.
— Ну, рассказывай, кто тебя заманивал-то, — кивнул Строцкий с набитым ртом, не дожевав куска.
— Да, одна знакомая по жизни в Сибирске, неприятная особа, — отмахнулась я.
— А приятные в таком разе не приходят, — засмеялся Ваня. — Ко мне раз пришла соседка, которую ейный муж порешил, и она у них в подполе всю зиму пролежала. А по весне, значит, оттаяла.
Ваня, я слышала, был крестьянским сыном откуда-то из южных губерний.
— А что, пока оттаяла, что ли смирно лежала? — усомнился Мокроусов.
— Да куда там, — закивал Ваня. — Шлялась, как тварь, и ничего её не брало — ни крест попа нашего, ни святая вода, ни крепкое словцо.
Пока прочухали, что к чему, она мужа туда к себе увела, свекровку, то есть мать евонную, брата мужниного младшего, а под конец и свёкра, а золовки обе мужние были и по своим домам жили, потому и остались, я думаю. И вот когда дошло, что дело нечисто, пришли да батюшке моему поклонились — мол, спасай, Спиридон Игнатьич, иначе все там будем.
