Об этом последнем пункте я узнала от Стеши — мол, какой-то её не то клиент, не то поклонник прослышал, что она тут, и приходил вчера стучать в окошко, пока я с Соколовским общалась.
— В самом деле, занавески нужны, вы правы, — вздохнул Зимин. — Всё не успеваем. Возможно, для восстановления вашей памяти такое занятие окажется на пользу. Я подумаю, что можно сделать. И подумаю, кому бы можно было вас рекомендовать.
— Буду вам весьма признательна, — искренне сказала я. — Понимаете, раз я здесь оказалась, то нужно как-то устраиваться.
— Совершенно согласен с вами, — кивнул он. — Не печальтесь, Ольга Дмитриевна, что-нибудь непременно придумаем. Кстати, вы умеете шить на машинке?
— Да, — ответила я прежде, чем подумала — а вдруг здесь какие-то совсем другие машинки?
— Вот и славно. Ступайте, вам нужно больше отдыхать.
Я поблагодарила и ушла к себе, соседки мои где-то ходили, и я снова задремала. А проснулась от грохота — что-то тяжёлое очень громко катили по коридору.
— Спаси господи, что там такое-то? — Анна выглянула в коридор.
— Ой! Это к нам?
«К нам» оказалась, на удивление, швейная машинка. Ножная, очень похожая на старинный «Зингер», на котором я когда-то училась шить под присмотром бабушки Рогнеды. Мама твердила, что мне рано давать в руки иголки, ножницы и утюг, но бабушка была непреклонна — девочку нужно учить. И учила. И как только ноги девочки, то есть мои, доросли до педали машинки, то началось знакомство с премудростью прямых строчек, стачивания деталей одежды, обработки краёв — руками, а после и на другой машинке, современной, у которой была строчка-зигзаг.
В общем, шить я умела, и кроить умела, и выкройку могла построить по меркам. Правда, давно всё это было, ещё до моего студенчества, и чуть-чуть на первом курсе, а потом занятий стало слишком много, и погулять хотелось, и мамин бизнес пошёл в гору, и какую-то красивую одежду можно было просто купить.
Так вот, машинку установили возле окна, и Акулина принесла свёрток ткани — светло-серый ситец в чёрный и красный горошек.
— Василь Васильич сказал, что вы, барышня, умеете с этой дурой обращаться, — кивнула она на машинку.
Я уже открыла крышку и подняла машинку, установила, надела ремень на колесо. На первый взгляд машинка была точно такая же, как и у нас. На бабушкиной был нарисован сфинкс, а тут — феникс. Красиво. Называется — «Гофманн».
Под лапкой лежал кусочек белого льна, белая нитка оказалась заправлена — и в иглу, и в шпульку.
