– Ну да, ну да, и Варвара, немца-анжинерова жена, тоже ведь непраздна, – вторили им другие. – Вона как купеческая девка-то раздобрела, ох и разнесло же ее! Барыня наша – она как-то аккуратненько эдак ходит, у нее-то уже третий ребятенок, а эта вон вперевалочку, словно утица! Ох и тяжело же ей носить, сердешной!
– Меньше чем через год нам уже нужно готовиться обратно выезжать. Как же мы с малышом будем в такой дальней дороге? – печалилась мужу Катарина.
– Ничего-о, как-нибудь потихоньку, не спеша, – успокаивал жену Алексей.
– Доедем уж небось. Чуть-чуть пораньше в путь тронемся, где-то в конце октября, когда холодов еще таких больших не будет, а дорога уже крепко затвердеет. Ты, главное, не волнуйся, дорогая, все у нас будет хорошо.
Пятнадцатого февраля у Катарины начались схватки, и в Козельск за городским доктором рванули хозяйские сани с Карпычем.
Седой, старенький Иннокентий Данилович больше успокаивал Алексея, чем саму роженицу:
– Не волнуйся, голубчик! Я вон тебя в свое время ведь выходил? Вот и с дитем твоим тоже все удачно сложится.
Третьи ведь роды у жены? Ну, вот и ожидайте, сударь, счастливого события, не мешайте!
Утром шестнадцатого Егоров стал отцом в третий раз. Младенца нарекли именем Николай, а уже через десять дней рожала Варвара. Курт весь извелся, слоняясь под окнами усадьбы, где в это время принимали роды.
– Не переживай, друг, у меня же все сложилось, и у тебя все будет хорошо, – пытался успокоить будущего отца Алексей. – Хотя чего уж там говорить, я ведь и сам давеча вон как сильно извелся!
Далеко за полночь из комнаты дома, ставшего на время родильным, раздался крик младенца, и через час поникший врач пригласил Курта вовнутрь:
– Пройдите, любезный.
Вам нужно попрощаться. Я сделал все, что мог. Но-о… – и он виновато склонил голову. – Открылось сильное внутреннее кровотечение. Понимаете, такие большие разрывы. Нынешняя медицина бессильна…
Шмидт, не слушая объяснений врача, рванулся во внутренние покои к той, которой уже не было рядом.
Варвару похоронили на деревенском кладбище. Провожало ее множество народа из окрестных деревень и из города. Курт был осунувшийся, бледный, со впавшими красными глазами. Маленький Георгий в это время спал сном младенца на руках у кормилицы в большом господском доме усадьбы.
– Друг, ну не вини ты себя ни в чем, – успокаивал Шмидта Алексей. – Нет в том твоей вины. Ну что ты мог сделать? У тебя теперь сын растет, ради него даже есть смысл жить.
