Анна прошла по гостиной — все, как и прежде, все на своих местах… Тот же рояль, тот же диван, за которым любил сиживать старый барон, когда она музицировала для него. Шкаф и стол с вазой для цветов. Вот только цветы уже давно никто сюда не приносил. И больше никто не играл с тех пор на рояле. Анна подошла к нему и, присев на банкетку, открыла крышку.
Анна взяла первый аккорд и испугалась — в нежилой тишине звуки поначалу гулко рассыпались пугающим эхом. Она вздрогнула и опустила руки, но потом снова прикоснулась к клавишам.
Звуков стало больше, и они заполнили гостиную, пробудили ее. Анна выбрала Моцарта. Иван Иванович любил изысканную простоту его мелодий и называл его музыку мажорной, праздничной. Моцарт был ему по душе — легкий и жизнелюбивый, торжественный, но без излишнего пафоса, строгий, но без угнетающего душу менторства. Корф называл Моцарта сказочником и считал его музыку волшебной…
Диссонансом громко и противно скрипнули створки двери. Анна смутилась и перестала играть. Она обернулась и посмотрела на вошедшего.
— Никита? Что случилось на этот раз?
— Я помешал, прости… Но Полька, как дурная, вылетела из дома. И что с ней такое творится!
Никита был бледен. Все это время он стоял за дверью и слушал, как Анна играет. Никита боялся пошелохнуться. Звуки завораживали его, как будто заговаривали, отгоняя плохое прочь — от него, от Анны, от этого дома, из этого мира.
— Это я виновата, — с грустью кивнула Анна. — Хотела помочь ей, а вышло иначе — зря обидела.
— Да разве ты можешь кого обидеть! — покачал головой Никита.
— Видать, растревожила она тебя. Но ты лишнюю вину на себя не бери, лучше вспомни, сколько раз она тебя ни за что обижала. Сколько ты от нее натерпелась! Пусть теперь сама попробует и поймет, каково это.
— Как может полегчать, если ты другому больно сделал? Нет, Никита, мне от собственной грубости еще больней!
— Ох, и маешься же ты! Послушай, а, может быть, тебе еще раз написать князю Оболенскому?
— Нет, — покачала головой Анна. — Не хочу прослыть бездарной да еще и навязчивой!
— Так ведь давно уже должны были сообщить, на какое время назначено прослушивание! — воскликнул Никита.
— А, может быть, господин Оболенский вообще передумал.
— Что же он тогда за директор, если у него сегодня одно на уме, а завтра — другое?! — возмутился Никита.
— Вдруг после нашего разговора там, в имении, он решил, что для меня сцена — не самое главное в жизни?
— Нет! Все знают, что ты мечтаешь стать актрисой. И Иван Иванович так хотел.
