Не испуганно, не настороженно, а как-то иначе. А потом сказала совсем тихо:
- А почему же... заходите!.. Если с добром, то почему же...
Темные, до мельчайших подробностей знакомые сени, темная большая комната. За печью, за дверцей, задернутой одеялом, еле-еле заметная полоска света...
Мама снова заперла дверь. Войдя в комнату, спросила;
- А кто же вы, если из Терногородки, будете?
- Да, правду говоря, не тамошний... так...
- Ну, а ко мне кто же послал? Не Роман ли случайно?
- Да, может, и он...
Семену казалось, что мама говорила вроде бы с не-"""
"которым намеком или со скрытой улыбкой.
Только в темноте он этого не видел. А когда провела его за печку, в освещенную кухоньку, стала спиной к старой, еще дедовской печи, лицом к неизвестному гостю, ее глаза, большие, темно-синие, как сливы, на какой-то миг стали словно бы еще больше. На один лишь миг. Потому что в следующий они уже скрылись за молодыми пушистыми ресницами.
- Господи! Чуяло же мое сердце!
- Что чуяло, мама?
- Так я и гнала!
- Что?
- А что это не иначе, как ты.
Господи, сынок!.. Да тут же из-за тебя все вверх тормашками переворачивают!..
- Но почему же именно из-за меня?
- Ну, а из-за кого же еще? Как услышала я вчера об этом парашюте, так и подумала: ""Не иначе, как он, Семен мой! Знаю я его, разбойника!..""
Она произнесла эти слова сдержанным и казалось даже спокойным шепотом, а сама тем временем шла к нему от печи нерешительными, шаткими шагами.
А он стоял оторопело на своем месте, и сердце у него вроде бы на куски разрывалось.
Мама - низенькая, сухощавая, непоседливая и острая на язык. Потому-то, видать, и родичи и соседи не Оленой и даже не Еленой, а лишь Ялынкой [Ялынка - елочка (укр.)] зовут. Только раньше была она Ялынкой по фамилии Шульга, а теперь Ялынка Латкина.
Словно бы и не очень, не сильно изменилась... Разве только похудела, осунулась, да голова... голова у нее стала белой как снег. А ведь мама совсем еще не старая!
Какая старость! Год или два за полсотни. Вот и все. Разве это старость? Тем более что и живость и характер, унаследованные от рода Шульги, так и остались ее, мамины.
..
Упала ему на грудь и разрыдалась. Беззвучно плакала, вздрагивая узенькими плечами, и, видно было, пыталась сдержать эту дрожь... И сдержала все-таки, оторвала лицо от груди сына и заглянула ему в глаза заплаканными, счастливыми, сияющими глазами.
- А тебя, сынок, никто не заметил? Как ты думаешь?
- Я, мама, осторожно, - уже не таился, не мог таиться Семен.
