В результате Громов просто сорвал остальные датчики, встал, шатаясь, дошел до меня и обнял, приказывая говорить-говорить-говорить.
Врач оставил нас, махнув рукой, а мы с боссом сидели в коридоре, пока я ему рассказывала рецепт мамкиных соленых огурчиков. Малосольных и хрустящих до самой весны.
— Вкусно, — выдохнул босс. — Поехали домой. Запись нихрена не работает.
Разговор с Громовым пришлось отложить, он был не в том состоянии, чтобы постоять за себя. В доме почти сразу свалил в спальню и забрал меня с собой, хотя я бы с удовольствием наведалась к холодильнику.
— Как хотела меня мать
За четвёртого отдать,
А четвёртый ни живой, ни мёртвый,
Ох, не отдай меня мать.
— Как хотела меня мать
Да за пятого отдать,
А тот пятый пьяница проклятый,
Ох, не отдай меня мать.
Громов уснул, наконец-то прекращая стонать, а я поспешила завтракать и обедать, сдерживая позывы желудка. Потом закрылась в комнате, выбранной мной для проживания и уснула.
Просыпалась от жарких требовательных поцелуев.
Настойчивые губы теребили мои, спускались по щеке к шее, выписывая там влажные круги, потом переходили ниже, заставляя меня выгибаться, чтобы усилить ощущение на сосках и груди.
Я тихо застонала, чувствуя давление между ног и приятную тяжесть мужского тела. И снова бесконечно желанная атака на губы, жадные касания рук на моих бедрах и освобождающее проникновение члена внутрь.
Не открывая глаза, я отдавалась натиску Громова, вновь переживая улетные эмоции.
Ну почему? Почему мужчина, от которого стонет мое сердце, поет мое тело, не может быть просто моим без всяких усложняющих обстоятельств?
— Арина, — прохрипел Громов, запуская во мне своими движениями детонатор.
Я вскрикнула и выгнулась, сотрясаясь под его большим горячим телом. Босс на секунду замедлился, давая мне отдышатся от острого кайфа, и задвигался в убыстренном темпе.
Снова подхватила волна, откидывая меня еще дальше и выше. Я кричала, задыхалась и тянулась к нему, моему темному, порочному мужчине, который рычал, сливаясь с моим телом, собственнически обвивая меня руками, оставляя клеймо грубого поцелуя на шее.
Еще минут пятнадцать мы приходили в себя, лениво касаясь друг друга в остаточной ласке.
— Как твоя голова? — спросила я.
— Ты переезжаешь ко мне, — безапелляционный ответ.
— Чувствую, прошла. А теперь поговорим, Андрей Павлович.
Разговор Громову не понравился.
