Белый асфальт

В голове полыхнуло воспоминание: она уже видела это лицо и знала этого человека.

– Холофидин… – одними губами прошептала Анна.

– Тихо-тихо, – сказал мужчина, и его голос прозвучал успокаивающе. – Я помогу.

Анна хотела ответить, спросить или сказать что-то важное, но сил не хватило. Сознание снова ускользнуло и погрузило ее в спасительную пустоту.

Стерхова очнулась в постели. Рядом с ней стояла статная женщина в темном платье и в платке. Она склонилась, приподняла Анне голову и поднесла к ее губам стакан с желтой жидкостью.

– А ну-ко, давай-ко выпьем…

– Что это? – спросила Стерхова.

– Настой из багульника, корня шиповника, коры худорослой калины и стерженьков черемушника. Вот только седьмичника нет. Кончился седьмичник. Пей.

Анна сделала несколько глотков и рухнула на подушку.

– Ну и ладно. – Женщина погладила ее по голове. Лежи, отдыхай. – Она хотела уйти, но Анна ее остановила:

– Да, уж пятый денек, голубушка. Сильно плохая была. Еле выходили.

– Кто меня нашел? – она торопилась говорить, но у нее получалось медленно.

 – Я помню его лицо. Позовите его ко мне.

Женщина задержалась.

– Он в мужской избе. Скажу Степану, тот передаст.

Анна лежала неподвижно. Ее тело протестовало против малейшего движения. Сознание то прояснялось, то увязало в горячечном тумане. Преодолевая слабость, она повернула голову.

Перед ее глазами колыхалась ситцевая занавеска. Ткань была выцветшей, в мелкий цветочек, с краями, подшитыми вручную. В зазоре между стеной и занавеской Стерхова увидела комнату.

Толстые бревна стен, низкий потолок с поперечными балками.

В углу высилась большая русская печь, – беленая, с черными подпалинами копоти. На выступе стояли чугунные горшки и глиняные крынки. Под потолком, у печной трубы, сушились пучки травы. От печи тянуло приятным запахом выпекавшегося хлеба.

Около печи стоял крепкий стол, покрытый домотканой скатертью. Лавки вдоль стен покрывали белые овечьи шкуры. В углу был застекленный киот с иконами, перед которым висела зажженная лампада.

Стерхова ощутила, как тяжелеют веки.

Она пыталась сопротивляться, цеплялась за реальность – за звуки и шорохи, за треск прогоравших поленьев в печи, за запахи хлеба и трав. Но все, что ее окружало, постепенно превращалось в тягучую темноту.

Анна сделала последний, беспомощный вдох и, как ныряльщик, уходящий на глубину, провалилась в привычное забытье.

Скрипнула дверь, послышались тяжелые мужские шаги. Сдвинулась занавеска и в проеме появилась парящая табуретка. Анна приподнялась на локте.