Обстановка здесь, мягко говоря, удручающая, впрочем, как и во многих государственных больницах. Надеюсь только на то, что специалисты здесь компетентные, а лечение проводится своевременно.
— Вы к кому? — прямо передо мной неожиданно возникает медработник, преграждая дорогу.
— Морозова Настя у вас в отделении находится?
— У меня, — гордо вскидывает подбородок доктор. — Поступила к нам сегодня.
— Как она?
Я предпочёл бы спросить об этом лично у Насти, но раз лечащий врач Насти здесь, то выслушаю в первую очередь её.
— Тяжелый случай, — вздыхает доктор. — Мы, конечно же, попытаемся сделать всё, что сможем, но…
— Сколько? — грубо перебиваю её.
— Мы можем поговорить об этом в моем кабинете, — женщина улыбается во весь рот.
— Только после того, как я лично увижу Настю, — отодвигаю её в сторону и прохожу в палату номер восемь.
Первое, что бросается мне в глаза — заплаканное лицо Насти. Она лежит с прикрытыми глазами на старой пружинистой кровати. В левой её руке торчит катетер, к которому присоединена капельница, в правой она сжимает телефон.
Когда слышит посторонний шум, распахивает свои зелёные глаза и смотрит на меня с недоумением.
— Ты как?
— Нормально, — отвечает пересохшими губами.
Облизывает их и пытается приподняться на локтях.
— Лежи. Тебе, наверное, нельзя подниматься, — прохожу по палате.
Она слушается меня, кивает и вновь опадает на подушку. Незаметно утирает пальцами вновь выступившие слезы и шмыгает носом. В этот момент чувствую, что внутри меня все переворачивается вверх дном.
Я хочу только одного, чтобы эта девочка перестала наконец плакать.
Сажусь на край кровати и беру её ладонь, из которой выскользывает телефон, в свою руку. Она у неё хрупкая и холодная и я сжимаю её крепче, чтобы согреть. Настя лежит на бесцветном постельном белье и, кажется, наконец-то перестает плакать.
— Расскажи мне, как ты хочешь его назвать? — спрашиваю негромко.
Настя недолго хмурит свои светлые брови, а затем отвечает:
— Алексеем.
— Хорошее имя, — соглашаюсь с ней.
— Алексей, Лёшка.
Её губы трогает едва заметная улыбка. Настя расслабляется и окончательно перестает плакать. Мы преимущественно молчим, я все так же держу её руку и жду, пока закончится капельница.
Мне хочется заключить её в свои объятия и поклясться, что я многое сделаю для того, чтобы у неё и ребёнка всё было хорошо, но вместо этого выпускаю её руку из своей руки и ненадолго выхожу из палаты.
В коридоре достаю телефон и набираю номер старого знакомого.
