Без царя в голове

Она-то из этой истории наверняка цела и невредима выйдет, с ее-то бабками, а вот ты загремишь по полной программе. Во-первых — за похищение и избиение человека, об этом лично я позабочусь. Потом — за взлом дверей и обворовывание квартир, моей и Чиликовых, а также их дачи. Наверняка удастся найти и улики — отпечатки или что-то еще, подтверждающее твою причастность к убийству Надежды Чиликовой. Володь, на сколько такой списочек потянет?

— Даже если и без убийства, то по макси, — пояснил он.

— Че, запугать меня решили, гниды поганые? Ничего не выйдет, доказательств-то у вас нет.

А за похищение и избиение мне только двушку дадут, отсижу — и снова свободен на все четыре.

— Ах, доказательства тебе нужны… Так сейчас будут. Например, мое похищение может и на целую десятку потянуть, заявленьице о нем ничего не стоит задним числом оформить. Правильно, Володя?

Тот кивнул.

— Идем дальше. Квартирные кражи. Чиликов заявления пока не подавал, боялся, что его семье вред причинят. Так все еще можно исправить! Опять же и моя квартира сюда подойдет, отпечаточки твои мы там наверняка найдем.

Еще три года плюс. Но и это не конец. Следующий номер нашей программы — грабеж. Сумочку-то мою с документами и оружием ты стибрил, да еще и малолеток к делу привлек — семерочка минимум. А если малолеток тех отыщем, то и лет пятнадцать нарисуются. Ну как, впечатляет?

Тимошин молчал, уставившись глазами в стену. Я же продолжала:

— Усек, сколько тебе твое молчание стоить будет? Прямо отсюда загремишь лет эдак на сорок, у тебя ж еще судимость есть.

Причем один сядешь, а Миронова преспокойненько в свое удовольствие поживать будет. Муж-то ее теперь парализован, так что все бабки при ней остались. Ну, конечно, ты можешь и один страдать, но, на мой взгляд, это несерьезно — если уж тонуть, то и ее, хитрюгу, за собой потянуть. Вот если ты все нам сейчас по порядочку расскажешь, а потом и чистосердечное накропаешь, то, так и быть, мы заявления подавать не будем и все иные обвинения снимем. Так что думай, вари мозгами.

После этих слов я замолчала, дав Тимошину время на обдумывание. В комнате воцарилась гробовая тишина. Киря переводил взгляд с меня на пленника и обратно, а тот хмурил брови и на нас вообще не смотрел, продолжая пялиться в пол.

Прошло минут пять. Тут Тимошин поднял свои глаза на меня и, глядя в упор, спросил:

— А почему я должен тебе верить? Щас ты гутаришь одно, а после моего признания запоешь другое.