(без) Право на ошибку

— Что, против фактов вам нечего сказать?

— Возражаю! Это давление на свидетельницу! Формулировка слишком расплывчата чтобы быть понятной и…

— Пусть свидетельница ответит.

Ответит?

Да я почти не могла дышать.

Я оплывала, как свечной огарок и готова была уже растечься по полу, потому что пережитое мной в те месяцы одной мощной волной хлынуло в приоткрытую дверь моей души, на хрен снося ее с петель.

— Госпожа Серенина? Вам плохо?

Очень.

В панике я подняла глаза и наткнулась на взгляд Веринского."

"Которым он как-будто обнял меня, оторвал от стены, к которой я оказалась приколочена, и унес прочь из этого гадкого места.

Миша весь подался вперед, и я осознала, что он вскочит по малейшему моему знаку, чтобы помочь и вытащить меня из колодца, наплевав на правила поведения в суде и на последствия. Уведет и заругает за то, что я полезла во все это. Осознала, что ему плевать, насколько на судью повлияют мои показания или их отсутствие.

И это не из жалости и не из чувства вины. А потому что он считает меня личностью, которая достойна любой помощи, любых, даже сумасшедших поступков и действий.

И вдруг подумала, что впервые ощущаю его кем-то равным. Человеком, с которым я нахожусь на одной плоскости. И не только мировоззрения.

Потому что я больше не была девочкой Настей, которую надо водить за ручку. Учить, уговаривать. Которую можно вышвырнуть или заставить делать то, что она не хочет. Смутить или напугать.

Расслабленно выдохнула и распрямила спину.

А потом холодно улыбнулась придурку, хорошо делающему свою работу.

— Нет мне не плохо. И да, я отвечу.

Михаил

Я ждал этого суда каждую секунду того времени, что прошли с момента, как Настя вышла из моего кабинета.

Увидеть ее снова. Вот что мне хотелось.

А еще хотелось перестать быть таким нормальным — кем я старался быть или хотя бы казаться ради нее. Вместо этого приехать в отель, схватить в охапку так, чтобы затрещали кости и целовать, ласкать ее до тех пор, пока она бы не взмолилась о пощаде.

Пока бы не согласилась бы снова впустить меня в свою жизнь.

Но я сдерживался. Договаривался с собой, а это было гораздо сложнее, чем договориться с любым другим человеком. Уговаривал себя, что ей это не нужно, что раньше ей от меня доставались только боль и унижение, и что следует учитывать ее желания и просьбы.

Сдерживался, а сам дурел от мыслей, что мы с ней в одном городе. И каждое утро просыпался с таким стояком, что не мог даже выйти в таком состоянии из дома.