(без) Право на ошибку

Шагнул вперед, как мог мягко взял ее за плечо, а когда вздрогнула и обернулась, притянул к себе, обнимая руками, всем телом, всей силой, которую я хотел ей передать, погружаясь в какой-то транс от ее доверчивости, теплоты, дрожи и лучшего запаха на свете.

Не знаю, сколько мы там простояли.

Но стоять дальше было бессмысленно — операция длилась от двух до четырех часов и Настю должны были позвать, как только можно будет пройти к малышке.

Я поднял ее за подбородок и с удивлением отметил, что Настины глаза были сухими.

Едва сдержался, чтобы не покрыть ее веки поцелуями. Вздохнул только, развернул, как куклу и подтолкнул в нужном направлении:

— Пойдем. Нам не помешает кофе.

ГЛАВА 20

Михаил

Мне хочется обнять ее, засунуть под кожу, прогреть собственной кровью и уверенностью, вытрахать, в конце концов, все дурные мысли у нее из головы.

И это не жалость, не неуместная похоть.

Я просто примерно представляю, как это работает Как сходятся и расходятся шестеренки, как важно — оказывается — человеческое присутствие рядом, как тонко работает физическое тело, которому с виду надо лишь пожрать, поспать и заняться сексом, но по факту эти желания основаны не только на инстинктах.

Впрочем, мои действия абсолютно инстинктивны.

Защитить свою самку и детеныша.

И по хер, что детеныш рожден не нами. И да, я не могу сказать, что я люблю розовый конверт. Но мне достаточно любить женщину, которая считает этот конверт своим и переживает за него, чтобы чувствовать что-то подобное.

Нет, я не говорю всего этого — сейчас не время и не место, да и вообще я не уверен, что буду говорить подобное когда либо в этой жизни.

И не тяну Настю в ближайшую подсобку.

Я лишь усаживаю ее, совершенно замороженную, в прямом и переносном смысле, на стул в углу кафе, заказываю нам много горячего черного пойла, которое здесь называют кофе, и наливаю в него несколько глотков коньяка, не допитого в самолете.

Ага, здравствуйте, я Миша и я алкоголик.

А потом сажусь так близко, что становлюсь продолжением ее бока, и обнимаю не только рукой, но и всей своей душой, если она у меня есть, конечно.

Иногда сомневаюсь.

Да и хрен с ним, с тонким телом. У меня есть сердце и я явно чувствую его, потому что рядом с Настей оно болит.

Я вливаю в нее первую кружку, а потом начинаю говорить. Всякую ерунду — а может и не ерунду.

Про работу. Про Горильского и суды.