Бабу повернулась к ним и приняла угрожающую позу, вперив в мужа выставленный указательный палец. Рука ее заметно дрожала, и сердце у Вадима привычно сжалось."
"– Вы оба ничего не понимаете! Ваш труд, ваша работа – это все филькина грамота, – заявила она. – Вот такие, как вы, страну и развалили. На уме одна работа, одни деньги! Думать надо о любви, о семье, о детках, тогда и порядок в стране будет. Что вы мне про работу талдычите? Еще не все деньги заработали? Мало вам? От жадности не лопнете? В золоте купаетесь, а сами у меня приправы воруете, все ищете, чем бы еще поживиться.
Украденные приправы были любимой бабушкиной темой. Она всю жизнь проработала поваром, и ее профессионализм не смогла победить даже коварная болезнь. Впрочем, говорят, что профессиональные знания и навыки сохраняются дольше любых воспоминаний и утрачиваются в самую последнюю очередь. Готовила Бабу до сих пор превосходно и делала это сама, никому не доверяя свое место у плиты и разделочного стола. Она никогда не путала последовательность действий, не забывала время, требуемое на подготовку продукта и приготовление, но при этом могла, держа в руках пакетик с шафраном, целый час кричать и возмущаться, что не может его найти, потому что дом – как проходной двор, без конца приходят и уходят какие-то чужие люди, которые и украли приправу, так необходимую ей сейчас.
На все попытки успокоить и заверить, что шафран цел и невредим и находится у нее в руке, Бабу упорно отвечала, что «это» никакой не шафран, это совсем другое, и называется по-другому, и выглядит не так, и запах не тот, и пакетик должен быть зеленый с желтым.
Пакетик у нее в руке и был зеленым с желтыми надписями, но каким видел его затуманенный болезнью мозг – кто знает? Может быть, бело-голубым или розово-сиреневым. Какое название он считывал? Какой запах обонял?
И еще загадочные чужие люди постоянно воровали бабушкины ножи. И невозможно было убедить ее, что тот нож, который «куда-то пропал, наверное, опять украли», лежит в ящике прямо перед ее глазами.
Требовалось немало терпения и выдержки, чтобы переждать приступ негодования и оголтелых обвинений, в разгар которого пожилая женщина выражений не выбирала.
Впрочем, она и в спокойном состоянии их не выбирала. Но если до болезни грубоватая речь скрашивалась ласковым тоном и голосом, полным любви, и оттого не звучала обидно, то теперь слова, сказанные резко, недовольно или сварливо, ранили, обижали, оскорбляли.
