Безжалостное обольщение

Женевьева вся сжалась в ожидании увидеть насмешку в его взгляде, но, как ни странно, Доминик смотрел на нее всего лишь изучающе и даже по-доброму.

— Вы, похоже, кладезь сюрпризов. Что вы хотите получить от меня, Женевьева — тигриные глаза? — мягко спросил он, убирая локон с ее шеи; длинный палец обводил нежную линию девичьей груди в вырезе платья, поднимался к ямочке под горлом. — Вы ведь оказались здесь не только потому, что хотели спасти сестру от позора. На это рискованное предприятие вас подвигла не только злополучная привычка совать свой нос в чужие дела.

Только сейчас осознав, что это правда, Женевьева не нашла в себе сил ответить, но ее желто-карие глаза сделались томными и затуманились, как у опытной в любовных делах женщины, которой уже невмоготу ждать момента наивысшего наслаждения. Между тем Делакруа ни минуты не сомневался в ее невинности.

— Вам нужен учитель? — предположил он, просовывая палец в вырез ее платья и прикасаясь к маленькой затвердевшей короне, венчавшей грудь.

Едва заметным кивком головы совершенно невольно, словно это была и не ее голова, Женевьева подтвердила его предположение. И тело легким движением навстречу ответило на его ласку, и глаза превратились в два глубоких озера желания — желания чего-то, что пока было для нее лишь неясным искушением.

Доминика странным образом трогала эта забавная женщина-ребенок. Было что-то неотступно-знакомое в ее безоглядном бесстрашии и детской нежности. Но она совсем не похожа на Розмари ни лицом, ни фигурой, ни жизненным опытом. Чем же тогда? Еще минуту назад он хотел запугать и унизить ее, раз и навсегда заставить понять, что «оружие» ее ничтожно и попытка выступить против неизмеримо более сильного противника, такого как он, просто смешна.

Однако теперь Делакруа уже не был уверен в том, что хочет именно этого. Гнев его куда-то улетучился, уступив место любопытству и безошибочно узнаваемому появлению желания. Не такой уж она и ребенок. Эти завораживающие глаза — отнюдь не детские глаза.