Безжалостное обольщение

Женевьеву снова охватил азарт:

— Когда это будет? Пана уже позволил мне отправиться к урсулинкам.

— Послезавтра. — Доминик ополоснул остывшей водой лицо и шею и потянулся за мылом. — Сайлас будет ждать тебя под монастырской стеной в три часа и отвезет на «Танцовщицу». Мы уйдем с вечерним приливом.

— Что мне взять с собой?

Доминик был озадачен. Мужчина не понимал, зачем что-либо брать? К тому же на корабле так мало места для вещей.

— Но надо же мне взять дорожную сумку, — объяснила Женевьева, выбираясь из постели.

 — Я ведь не могу уехать из дома на три дня без сменной одежды и прочих принадлежностей. Подумай, как странно бы это выглядело.

Доминик что-то недовольно буркнул себе под нос, но вынужден был согласиться:

— Ну что ж, раз тебе нужна дорожная сумка, полагаю, глупо оставлять ее пустой. Я никогда не брал на «Танцовщицу» женщин, равно как и члены команды. Молю Бога, чтобы они не слишком бурно возражали.

— А почему они должны возражать? — недовольно спросила Женевьева, отпивая глоток пунша, который, нетронутый, так и стоял на сервировочном столике.

— Моряки очень суеверны. Они могут счесть твое присутствие дурным знаком, — объяснил капер. — Иди-ка теперь ты помой мне спину.

— Все, Джонас, ты можешь идти. Я сама позвоню в дверь. Перед тяжелыми деревянными воротами в каменной монастырской стене Женевьева улыбалась своему провожатому, который, поставив на тротуар чемодан хозяйки, с сомнением смотрел на нее.

— Я должен проводить вас внутрь, мадемуазель.

— В этом нет необходимости. — Женевьева взялась за веревку для звонка, подвешенного над дверью рядом с зарешеченным окошком.

 — Мне просто необходимо собраться с мыслями перед встречей с монахинями.

Джонас поскреб засаленные волосы. Здесь, под стеной монастыря, с мадемуазель Женевьевой ничего дурного не может случиться, а если она хочет подготовиться к вступлению в святую обитель, так это ее право вполне можно понять. С другой стороны, слуга не знал, как к этому отнесется месье Латур, что было очень важным соображением.

Женевьева надеялась, что в сопровождающие ей дадут одного из молодых рабов.

Любой, кроме Джонаса, с тех пор как она себя помнила, без единого звука повиновался бы ее распоряжению и удалился.

— Ты вернешься поздно, — уговаривала она старого слугу, — а я знаю, что мадам хотела послать тебя на рынок. Ты еще не успеешь дойти до конца улицы, как я уже позвоню.

Немного поразмыслив, Джонас кивнул. Женевьева была его любимицей, к тому же подобную просьбу нельзя счесть неразумной.