А если сейчас немцы придут?
— Не дойдут они сюда скоро,— отвечаю,— не тревожьтесь. Ну, а если прорвутся, то живым сдаваться не собираюсь, найду что сделать... Вы же вот не боитесь, не убегаете?
— Да мы что? Мы не военные, нас с женой в армию не мобилизовали, белобилетники оба...
— Ну, все равно, если придут сюда фрицы, вам не сладко будет.
— Не пугайте нас, уважаемый. При большевиках ли, при немцах ли — нам все равно, кого лечить. При немцах, может быть, далее лучше будет. Культурная нация.
— Культурная, говорите?— Я аж задрожал и, если бы не рана, показал бы этому типу...— Это какую же культуру они нам несут? Виселицы да лагеря, колючкой обгороженные?
А он, паразит, отвечает:
— Пропаганда это. Вы предвзято оцениваете все.
А тут усилилась бомбежка, да артиллерия стала бить по селу, стены затряслись, окно дзинькнуло — осколки посыпались.
— Идемте в убежище,— предлагает мне рыжий доктор.— Вы же умный человек, должны понимать, что война проиграна. А мы с женой обещаем скрыть, что вы командир.
Вылечим, дело сами себе найдете при новой власти. Сегодня-завтра они же все одно здесь будут. Соглашайтесь, зачем зря погибать. Потом сами спасибо нам скажете.
Меня и без этого провокатора боль донимала, а тут еще он... Послал я его к такой матери, крепко завернул, от всей души. Его как ветром сдуло. Но, думаю, не от слов моих, а жена его с крыльца как раз позвала, увидела, что к дому наши бегут.
— Пошли,— говорит,— Евстафий! Евстафий — только имя и осталось от него.
— А сам-то он что же?— спросил странно взволнованным голосом Степан.
— Сам? Сам убежал. А через минуту в комнату забежали старшина и один красноармеец.
— Товарищ старший лейтенант,— говорят,— мы за вами. На переправе грузится транспорт на тот берег. Фрица отогнали."
"— Хорошо, старшина,— говорю им,— только вначале надо найти этих врачей.
— Мудрено найти-то, забились куда-нибудь в погреб от бомбежки. А что, благодарить хотите?
— Ага,— говорю,— поблагодарить.
— А сам думаю:— «Поблагодарил» бы их, если бы время было».
На переправе я сознание потерял. Очнулся только в палате, когда на твердой земле оказался — на косе Чушка.
Все молчали. Думали. Как-то не верилось, что среди самых человечных людей на земле — врачей могут вот такие быть. Молчал и Степан. «Неужто это брат его старший, Евстафий? Рыжий и рябой. Нет, нет,— успокаивал себя Степан.— Откуда у Евстафия профессия врача».
