Я молча обошла кровать и забралась под одеяло. Он пришел еще через пятнадцать минут. Он пах, как прежде. Яблочным гелем для душа. И тепло его было прежним, когда он сгреб меня в охапку, но что-то безвозвратно изменилось.
Что-то дало трещину.
Жизнь разделилась на «ДО» и «ПОСЛЕ».
- Ничего не изменится, - прошептал Дамир, - Я только тебя люблю и буду любить. Кать. Только тебя.
Нет, ты ошибаешься. Все уже изменилось, Дамир, и мы никогда не вернемся туда…на ту крышу, где были так счастливы.
Все уже изменилось, и поэтому, когда он сказал мне эти слова, мне снова захотелось прикусить запястье, чтобы не заорать в голос.
«Вы не можете быть хуже тех, кого я уже знаю»
Катя; конец марта
Я сижу в темной комнате и смотрю на то, как мой муж трахает Настю…в какой раз? Кажется, раз в двухсотый?
Хотя я вру. Честно, я очень криво и некрасиво вру, ведь я прекрасно знаю, какой сегодня номер присвоить очередному эпизоду.
Это сто пятьдесят первый раз, когда о мою душу вытирают ноги.
У окна.
Он имеет ее у окна, будто ему по-прежнему мало зрителей, а я смотрю.
На то, как его крутые ягодицы сжимаются в очередной фрикции. Как болтаются его яйца. Как выгибается она.
У нее красивые туфли. Кажется, это новые босоножки от Маноло Бланик. Очень элегантные и шикарные. У них красивая россыпь страз на ремешке вокруг щиколотки и изящный, тонкий каблучок. Интересно, а мне бы такие подошли? Наверно, да. Хотя, может, и нет. А вообще, какая нахрен разница?
Дамир издает рычащий стон, резко закидывает голову назад, а потом хватает Настю в охапку и поворачивает к себе лицом.
Я смотрю.
Будто мне мало того, что он уже со мной сделал, я иду на принцип и не отвожу взгляда. Не прячусь. У меня не осталось сил прятаться, если честно. И я смотрю, как он целует ее, как снова насаживает, продолжая поддерживать под ягодицы.
Рядом со мной лениво потягивает виски Даня. Мы с ним ни разу так и не переспали, потому что я не могу. Нет, я больше не чувствую, что так предам Дамира. Я вообще сомневаюсь, что еще хоть что-то могу чувствовать, потому что на выжженной земле едва ли сможет взойти хотя бы какой-то росток.
Скорее всего, все гораздо прозаичней: Золотов на веки вечные будет ассоциироваться у меня с болью. У меня нет к нему никаких теплых чувств, я даже мстить с ним не стала бы. Если я его к себе подпущу, то себя буду ненавидеть еще сильней, чем уже ненавижу. Это последнее, что я могу еще решать: с кем мне спать, а с кем нет. С ним я не хочу.
