Бог располагает!

Я еще говорю Жану: «Вот про кого не скажешь, что физиономия у него добродушная!» А Жан мне в ответ: «Ба! Этот вправе иметь любую физиономию, платит он щедро». Да, сударыня, я их видел.

Лошадей переменили. Карета двинулась дальше.

Фредерика пристала к матери с расспросами:

— Как вы узнали, что отец уехал не один?

— Разве ты забыла, как он вчера сказал, что его будет сопровождать друг?

— Да, правда, но он не говорил, кто такой этот друг.

— Ну, об этом-то я догадалась! — отвечала Христиана.

— Господин Самуил Гельб.

То было мрачное, молчаливое путешествие. Прошла ночь, потом день, и снова ночь, и день опять.

Мать и дочь останавливались только затем, чтобы поменять лошадей. За двое суток они только два раза вышли из кареты, чтобы наскоро перекусить.

И тотчас вновь отправились в дорогу, платя вдвое, чтобы побудить кучера ехать вдвое быстрее.

Начатое среди ночи, это путешествие и завершилось ночью.

Было около одиннадцати вечера, когда почтовая карета въехала во двор Эбербахского замка.

— Господин граф здесь? — спросила Фредерика у сонного привратника, которого пришлось разбудить.

— Хвала Создателю! — вскричала Христиана. — Мы успели вовремя.

Карета остановилась у крыльца.

Гамба так забарабанил в дверь, что мог бы перебудить весь дом.

Ганс просунул голову в слуховое окошко.

— Кто там? — закричал он до крайности раздраженно и грубо.

— Это госпожа графиня, — ответствовал Гамба.

— Сейчас спущусь, — проворчал Ганс.

Мгновение спустя дверь открылась.

— Господин граф… — начала Фредерика.

Фредерика оглянулась на Христиану.

Без слов поняв взгляд дочери, та сказала:

— О, нельзя терять ни минуты. Речь идет о слишком серьезных вещах, чтобы откладывать нашу встречу хотя бы на мгновение. Идем, постучимся в дверь его спальни.

Они тотчас поднялись по лестнице и принялись стучаться, сперва потихоньку, потом все сильнее.

Но сколько бы они ни колотили в дверь, никто не отзывался.

— Подождите, — сказал Гамба. — Вы стучитесь по-женски. Я вам сейчас покажу, как это делается.

И он пустился выбивать из двери набат всех колоколов Антверпена.

В комнате по-прежнему было тихо, никто даже не пошевелился.

— Это странно, — сказала Христиана, и на лице ее начала проступать бледность.

Она повернулась к Гансу:

— Вы совершенно уверены, что господин граф в спальне?

— Само собой разумеется, я же его туда и проводил часа два тому назад, еще свечи в комнате зажег.

— О! Два часа! — в ужасе прошептала Христиана.