Боярин

– Помогай вам Господь, – сказал послушник и нас с Мариной перекрестил.

Я ее в келью отнес, на лежак свой пристроил. Потом Никифора растолкал, он на нас спросонья вылупился и никак понять не может, что за девку я с собой приволок.

– Что ж ты, Добрыня? – спрашивает. – Или о жене забыл?

– Дурак ты парень, – я ему в ответ. – Лучше давай бегом Стояна отыщи, да поживей.

– На спрос, – говорю, – а кто спросит, тому в нос. Иди, коли посылаю.

– Ага, – покосился он на Марину и как был босиком и в исподнем, так и за дверь выскочил.

– Погоди, – прошептала Марина. – Как же я такая перед ним…

– Не переживай. Давай-ка я тебе лицо вытру.

Вынул я из скрыни утирку чистую, смочил ее водой, что мы с Никифором в кувшине на ночь припасали, осторожно пыль и грязь с лица ее убрал.

– Я потом Малушу, сестру мою, позову, – приговаривал, чтоб она переживать перестала. – Она тебя и напоит, и накормит, и в мыльню сводит. У нее нарядов всяческих много, а лохмотья мы твои спалим.

– Ох, Добрыня, – вздохнула она тяжко.

– Вот Стоян сейчас сюда придет, так и попросишь. Как же ты тут оказалась-то?

– Так ведь Константинополь мне родина. Или не знал?

– Слышал, но запамятовал.

– Я тоже из купеческого рода. Отец караваны в Мараканду водил. Я подросла, так с ним напросилась… а на обратном пути степняки нас встретили. Отца убили, товар пограбили, а меня – в Булгар на торжище. Там Стоян меня и выкупил. А я… я… видишь, как обернулось все, – и слезы покатились по ее щекам.

– Ты силы береги, – шепнул я Марине. – Не надо плакать.

– Как же не надо, – ответила она. – Ведь…

Помолчала она, с силами собралась, а потом проговорила тихо:

– Мы с Просолом боялись, что муж за нами вдогонку кинется… я же полюбила его. Понимаешь? И он меня любил. Вот и решили, что от Руси подале нам спокойней будет.

– Где же он теперь? – спросил я.

Зря, наверное, но слово не воробей…

– Нет его больше, – ответила она и опять заплакала. – И я могла бы изгибнуть, но Господь меня на муку на свете этом оставил.

– Разве любить – это грех?

– Так ведь я от мужа сбежала… – всхлипнула она. – А Стоян… он хороший… добрый… ласковый, а я…

И что тут сказать можно? Не вправе я был ее судить, да и никто на свете белом такого права не имеет.

– Чего звал, Добрын? – Распахнулась дверь, и в келью Стоян вошел.

Увидел он Марину и остолбенел. Постоял мгновение, а потом на колени перед ней упал.