Боярин

– Ты рус? – вопросом на вопрос она мне ответила.

– Древлянин, – сказал я, а потом сообразил: для ромеев что древлянин, что полянин, что варяг – все едино. – Рус, – кивнул.

– Нет. Боярин я. Толмач княгини Ольги.

– Мне на пристани гребцы с ладей сказали, что в монастыре купцы живут.

– Да, – согласился я. – Здесь и купцы наши на постое.

– А Стояна-купца знаешь?

– Слово ему передать сможешь, боярин?

– Смогу, – кивнул я, – говори.

– Скажи Стояну, что Марина у него прощения просит.

– Марина. Он знает, – поклонилась она до земли воротам монастырским, повернулась и прочь побрела.

А меня словно молнией обожгло. Вспомнил я глаза эти.

– Марина! – крикнул я вслед замарашке. – Погоди, Марина! Никодим, – обернулся я к привратнику, – калитку отопри.

– Сейчас, господин, – послушник запоры потянул.

Лязгнуло железо по скобам, открылась дверца, я наружу выскочил.

– Марина! – бросился за женщиной вслед.

За плечики худенькие схватил.

– Марина! Ты не признала меня? Это же я! Добрын! Гребцом со Стояном в Булгар ходил.

Вгляделась она в меня. Узнала. Улыбнулась устало.

Глаза у нее закатились, заваливаться начала, едва на руки подхватить успел. Легкая она, как пушинка. Худющая – кожа да кости. Я ее покрепче к груди прижал и обратно к монастырю побежал.

– Никодим! Воды давай!

– Так ведь… – замялся он. – Мне же от ворот отлучаться нельзя.

– Я за тебя постерегу. А ты давай… воды неси. Видишь, худо ей совсем.

– Кто же это такая? – спросил привратник.

– Жена купца нашего. Ты поторопись.

– Что ж он жену-то до такого довел? Прости, Господи…

– Хватит языком молоть, – разозлился я. – Воду неси!

– Ага, – закивал Никодим.

Пока привратник за водой бегал, я Марину все в чувство привести старался. Осторожно на землю ее уложил, ушные раковины ей растер, кисти рук и ступни, под нос ей пальцем надавил, как меня когда-то Белорев учил. Застонала Марина и глаза открыла.

– Стоян… – прошептала.

– Тише, Маринушка, – я ей. – Теперь все хорошо будет.

А тут и Никодим вернулся. Попила она водички студеной, на меня взглянула.

– Прости меня, Добрыня… вот упала, – сказала. – Слабая стала…

– Это ничего, это пройдет скоро.

– Мне бы хлебушка… три дня не ела…

– Сразу хлеба нельзя, горло поцарапаешь. Давай-ка я тебя к себе отнесу… спасибо тебе, Никодим, – сказал я вконец растерявшемуся привратнику. – Ты добрый человек, а таких боги любят.