Боярин

Было видно, как в ней борется страх с любопытством и невиданная сила все настойчивей захватывает ее в плен.

– Мать-Рожаница. Я во власти твоей, – тихо сказала Любава.

– Господи, Иисусе Христе… – прошептала княгиня.

– Или Бога твоего не мать родила?! – Голос Любавы показался мне чужим – глубоким, красивым и властным.

«Это Малуша», – отметил я про себя, понимая, что сам остаюсь вне этого наваждения, словно наблюдая за происходящим сквозь призрачную, тонкую, но непреодолимую стену.

– Здесь я. Здесь, доченька.

Пот холодный меня прошиб.

Я не мог ошибиться. Сестренка еще маленькой была, но я помню… я готов руку на отсечение отдать… это был голос моей матери.

Слеза покатилась по щеке, а я даже вытереть ее не мог, руки тяжестью налились, страх великий до самых костей проморозил, и захотелось мне сбежать подальше от этого места.

– Мамочка… – Малуша всем телом подалась вперед, и на миг показалось, что она сейчас опрокинет стол и бросится в объятия матери.

– Тише, доченька. Все у тебя хорошо будет, – сказала Любава голосом Беляны, княгини Древлянской, голосом моей матери.

 – И все, что задумано, исполнится, только ждать надо. Ждать, терпеть и верить.

– Да, мамочка, да, – сестренка радостно закивала и успокоилась.

Тут уж и я не стерпел.

– Матушка, – позвал я ее. – Матушка моя.

Любава разволновалась вдруг, взглядом по горнице меня выискивает. Заметила наконец.

– Каким ты большим стал, Добрынюшка, – голосом матушки ко мне обратилась. – Как на отца похож.

А ворон на столе встрепенулся да как загорланит сердито.

Крылами захлопал и Преславу в щеку клюнул.

– Ой! – вскрикнула княжна.

А жена на меня руками замахала:

– Уходи, сынок, поскорей. Нельзя тебе здесь. Вон, видишь, как Кощей ругается. Мать-Рожаница нас защитит, а тебя костлявый не помилует.

– Уходи! А Малу передай, чтоб мысли дурные из головы выкинул…

Хотелось мне через Любаву с матерью побеседовать. О своем житье-бытье поведать. Про жизнь мою, про жену, про отца рассказать, но, видимо, не судьба.

– Прости, Господи Иисусе, мою душу грешную, – услышал я княгиню, когда тихонечко к двери отступал.

И, уже уходя, заметил, как Любава ворона обезглавила и кровью его стала Преславу обмазывать.

– Что там у них деется? – спросил меня гридень, когда я дверь за собой поплотнее прикрыл.

– Там дела государственные решаются, – ответил я воину. – Княгиня велела никого не пускать.

Долго мне пришлось жену дожидаться. Вышел я из терема, у крыльца постоял, а потом на конюшню заглянул.