Боярин

Успокоился только тогда, когда острая щепка от искалеченного деревца отскочила да глаз мне чуть не выбила. Не успел бы зажмуриться – был бы сейчас косым, не хуже хана печенежского.

Потом извинялся долго. Прощения просил у Хозяина лесного за то, что по злобе сосенку искурочил. Не виновата она, что у меня ум за разум заходит. Понимаю это, а поделать ничего не могу. Гадко на душе, словно я змеюку живьем проглотил и теперь она у меня в животе ворочается да за сердце кусает.

Вчера еще хуже было. Такого натворил, что даже вспоминать не хочется.

Словно меч неточеный, ржа меня ест, а мне все равно. Пусть хоть совсем прахом рассыплюсь, может, тогда легче станет…

– Что, Добрыня? Притомился? – голос слышу.

Видно, не простил Лешак за деревце. Пришел за разор посчитаться.

– Что-то, – отвечаю ему, – совсем худо.

– Видать, дождю быть, – голос вроде как ближе раздался. – А у меня совсем опорки износились. Значит, промокнут ноги-то.

– Так я тебе сапоги отдам, – говорю, а сам думаю:

«Откуда у Лешего опорки? Он же босым по лесу шастает!»

И сразу вся немощь куда-то подевалась.

Вскочил на ноги, к драке изготовился. Вот он, повод от дурных мыслей освободиться.

– Вот вечно у тебя так, – тот, кого я за Хозяина лесного посчитал, поднял вверх раскрытые ладони – дескать, безоружный. – Ты бы хоть спросонья глаза протер, а потом уже кулаками размахивал.

– Тьфу на тебя, Баянка! – изругался я на подгудошника. – Напугал.

– Тебя напугаешь… – почесал затылок Переплутов пасынок, поправил за спиной гусли и потянулся сладко.

 – Вон как глазищами зыркаешь. В темноте этот огонь увидеть, так можно и не сдержаться – порты обмочить.

– Будет тебе выкобениваться, – сказал я ему. – Зачем пожаловал?

– Так. Просто мимо шел. Смотрю, ты на полянке пригрелся. Чего же, думаю, не поздороваться со старинным дружком?

– Вот что мне в тебе всегда нравилось, так это то, что ты, когда брешешь, даже не краснеешь.

– Почему это не краснею? – пожал он плечами. – Я же не виноват, что ты слепой, как крот. Ладно-ладно… – замахал он на меня руками, видно, понял, что сейчас по шеям получит.

 – Шуткую я. Ты же знаешь, что я без этого не могу. Правда, кое-кто эти шутки за чистую правду принимает. Так разве мало на свете дураков?

– Мне твои шутки не раз боком выходили. Ты чего людям наплел? Какой такой Добрыня Нискинич, хоробр знаменитый? Ты где такого великана видел, чтоб про это кому ни попадя сказки рассказывать?

– Не сказки, – он почему-то обиделся, – а песни да бывальщины.