Боярин

Не дадено ему Родом воли снаружи скорлупу рушить, но терпения у повелителя Тьмы на целую вечность хватит, тем более что ожидать ему недолго осталось. Все меньше люди почитают покровителей, все реже жертвами подсобляют, законы Прави для них уже ничего не значат, больше они о выгоде, чем о чести, пекутся. Слабеет власть Сварога над миром и народом, устал Вышний опекать творение свое. Чует Навь, что боги светлые силу теряют, что вскорости им покой понадобится, чтобы мощь за века истраченную восполнить. А Чернобог меж тем силу копит и лишь одного дожидается – когда кто-нибудь из смертных заветы пращуров позабудет, Сварога предаст и скорлупу Мирового яйца изнутри проклюнет…

– Неужто одного человека достаточно, чтобы Мировое яйцо разбить? – перебил я ведуна.

 – Сомневаюсь, что найдется в Яви силач, способный бессмертных богов одолеть.

– С песчинки малой гора начинается, – сказал Кривя, – от искорки никчемной пожар вспыхивает.

– А буря великая от ветерка зарождается, – добавил кто-то.

– Хватит и щелки малой, чтобы в Явь тьма ворвалась и ночь непроглядная в мир пришла.

Уснут боги на тысячу лет, и во вселенной господином один лишь Чернобог останется, – сказал Белояр.

– И что же это за выблядок такой, что мира не пожалеет?

– Тот, кто древних богов низвергнуть решится, – прошептал Белояр.

Звенемир посохом в землю вдарил и проговорил зло:

– Сказано в Ведах народа славянского – не верь грекам и ромеям, ибо язык их подобен жалу Ящера. Сладкоголосо они распевают, но слова песен их ложью и клеветой оборачиваются.

Добро сулят, но посулы их зло праведным несут.

– По-вашему получается, что если княгиня Киевская с ромеями дружбу свела, она и есть тот человек, что Чернобогу путь в Явь открыть может?

– Нет, Добрыня, – сказал молчавший все это время Гостомысл. – Не ей суждено Великой Ночи дорогу расчистить.

– Тогда я в толк не возьму…

– А чего тут понимать-то? – Звенемир махнул на меня рукой. – Ты перед нами несмышленыша не корчи.

– Погоди, – урезонил его Гостомысл, – больно ты себя умным считаешь, что ли? Добрыня, – сказал он мне, – ты почто с отцом погавкался? Не совестно тебе? Он же родитель твой.

И Любава тебя в Овруче, небось, ждет. Жена у тебя мудростью не обижена, любит тебя сильно, а ты ее оставил зачем-то. Возвращайся, Добрынюшка, князю Древлянскому в ноги поклонись. Он отец тебе. Он простит. Встань рядом с ним за землю предков наших, за богов Родовых, а мы уж подсобим чем сможем. Поезжай.