Боярин

«Интересно, – подумал каган и украдкой взглянул на Давида, – а что было бы, если бы отец оказался более решительным, собрал бы силы в кулак да и ударил по мятежному сыну? Или ему вправду надоело то, что другие называют гордым словом Власть?.. Вот как мне теперь… а может…» – Каган на мгновение застыл, глядя на огонь, потом тряхнул головой, прогоняя дурные мысли, и сказал вслух твердо:

– Что?! – насторожился Давид и принялся тереть глаза. – Что-то не так?

– Все в порядке, – усмехнулся Иосиф.

 – Ты, смотри, себе синяки не натри.

– Я ничего… – телохранитель поспешно отдернул руку.

– Вот и я ничего, – хмыкнул старик.

Между тем быстро темнело. В горах всегда так – только что светло было, и враз темень, хоть глаз коли. Не любят горы сумерки – либо день белый, либо ночь темная, а третьего им не дано. Всегда это злило кагана Хазарского, вот и теперь злит. Потому, наверное, что сам он мир на белое и черное делит. И белое – то, что ему подвластно, а черное – то, что подчиниться должно… или умереть.

Этим он на горы похож, вот только стареет каган, боится себе в том признаться, а все равно чувствует. А горы… до него они стояли и после него стоять будут, разделяя время на день и ночь.

Невеселые думы у кагана, но виду он не подает. Сидит, молчит, на огонь смотрит. Притихло становище, в дрему погрузилось, завтра с рассветом вставать.

Зевнул Иосиф, сощурился, щеку, мошкой ужаленную, почесал, сказал тихо:

– Ты, Давид, с кухарем щедро расплатись.

И за барана, и за дочку золотом отсыпь, чтоб обиды он на меня не держал.

Удивился Давид, не ожидал он такого. Каган брать привык, а тут вдруг расщедрился.

– Как прикажешь, – ответил хозяину.

– Прикажу, – кивнул старик. – И еще… – снова зевнул Иосиф.

– Ложе в шатре уже застелили, – поспешно сказал телохранитель.

– Все. Спать нужно. – Нравилась кагану расторопность Давида, правда, раздражала порой.

– Я велю, чтобы воды нагрели. – Телохранитель потянулся, встал, направился к шатру, потом остановился, хотел сказать что-то еще, но…

Длинная черная стрела прошуршала оперением в ночи, пробила шею Давида, прорвала гортань и вылезла наружу.

Воин несколько раз открыл и закрыл рот, словно порываясь что-то сказать, и все никак не мог взять в толк, почему он не может этого сделать. Вместо слов из его рта вырывалось лишь изумленное бульканье.

Вначале Иосиф даже не понял, что произошло.