Милослава же научила класть сушеную ягодку в травяные чаи, чтобы вкус ярче был. А ещё она подарила женкам при чинах по коробочке с сушёными монастырскими яблоками — и уж сколько разговоров было, когда они их попробовали!Оказалось, что ранее им попадалась подделка, а настоящие монастырские яблоки страсть какие сладкие.
Еленка Лыко-Оболенская смотрела на всё широко раскрытыми глазами, изредка бросая вопросительные взгляды на Дуню, мол не слишком ли Милослава любезна со здешними служивыми женками. Евдокия пожимала плечами, призывая боярышню делать свои выводы.
Разошлись все спать, когда луна поднялась на небосводе. Дуня гордилась Милославой и даже немножечко приревновала её славу сказочницы. Мама умела передавать сплетни так, что заслушаешься. Жизнь московских жёнок представала перед слушательницами как необыкновенные приключения, наполненные множеством событий.
Зато на заутрене Дуняша с видом победительницы смотрела на ошеломлённого деда, не отрывавшего глаз от Юрия Васильевича.
— Убедился? — шептала она ему на ухо.
— Да тут всех словно подменили, — ответил ей дед, и Дуня по-новому взглянула на ближнего князя.
— Они вторят Юрию Васильевичу, и у тебя самого пришибленный вид, — не согласилась она.
— А может тут место такое… намоленное… — Еремей перекрестился, слыша проникновенный голос отца Пафнутия."
"— Деда, посмотри мне в глаза, — потребовала Евдокия, но в неверном свете свечей зрачок было не разглядеть. — Улыбаться не тянет?
— Чё?
— Деда, дай мне денег и побольше.
— Розог я тебе выдам без счёта! — зашипел он.
— Фух, ну чего ты разошёлся? Я тебя проверяла.
Благость с Еремея сдуло как будто ураганным ветром. Ему ещё поплеваться хотелось, но не в церкви же.
Они с внучкой еле достояли до конца заутрени, чтобы продолжить разговор.
— Ну, докладывай! — требовательно зашептала она, уводя деда в сторону.
— Дунька, вот я щ ас косу на руку намотаю… — начал он.
— Дед, — она хлопнула в ладоши перед его носом, заставляя замолчать и отпрянуть, — я ж на службе, а ты — она уперла палец ему в грудь, — просто так.
Еремей пару раз моргнул, начал наливаться дурью, но внучка быстро схватила кончик своей косы и сунула ему в нос, пощекотала и требовательно прошептала:
— Да говори же!
— Василисе скажу, как ты с дедом себя ведёшь, — обиженно проворчал он, но сразу же перешёл к делу: — Ночью тихо было, а утром слуга заходил, воду приносил.
— Князь её пил?
— Он ею умылся. Фырчал, как медведь.
— И ничего боле?
— Ничего и никого.
