Ей хотелось сказать, что обречь себя на одиночество это благородно, но бессмысленно, потому что коли врагам потребуется, то найдутся самозванцы самых чистых кровей. Но сейчас всем кажется, что прекратить распри можно только сокращением количество наследников. Когда-то и Дуня оседлала эту тему, спасая репутацию Марии Борисовны, но пришла пора внести правки. Наследник должен получить титул цесаревича, а после поднять вопрос о том, на кого из князей ему опереться, если среди них не будет близкой родни. Чужих-то князей не обяжешь быть бездетными! И вот здесь уже новыми красками заиграет идея воспитания[10] с образованием.
Она и раньше была значимой, но когда из школ начнут ежегодно выпускаться тысячи читающих юношей и девушек, а князь Юрий будет активно продвигать наиболее талантливых, то само собой станет ясно, что княжат и боярчат должно активно учить, а не запрещать им рождаться.
— Я прочту и…
— …и подумаешь, а потом дашь знать мне, — улыбнулась Евдокия, стараясь смягчить болезненность затронутой темы.
Князь кивнул и быстрым шагом направился в дом. За ним поспешили его ближние, а Евдокия осталась отвечать на вопросы подошедших матери, деда и брата. Им было интересно, как она заставила женку-обманщицу раскрыться и о чём говорила с князем.
Еленка тоже приостановилась возле неё, взглядом спрашивая, не отвлечь ли боярыню с боярином, но Дуня едва заметно показала ей рукой, чтобы Оболенская шла дальше. А сама вытянула шею и, не слушая родственников, громко спросила:
— Даринка, как там твои дела с кухней? Дождёмся мы булочек или нет?
— Так всё куплено! — звонко и радостно отозвалась девица.
— Можно прямо сейчас идти и печь.
— Вот и пойдём, — торжественно объявила Евдокия, довольная тем, что нашла повод избавиться от вопросов. Уже стоя на крыльце, она увидела, как во двор, опасно кренясь, вкатился домик на полозьях и оттуда выскочил боярин Лыко-Оболенский. Народ сбился плотнее, предвкушая новое представление.
— Где она?! Где он?! — окидывая взглядом двор, гаркнул Иван Владимирович.
— А-а-а, вот вы где! — тяжело ступая в двух распахнутых шубах, боярин потряс кнутом. — Иди сюда, варнак! — боярин поскользнулся, но удержался на ногах, только злее стал. — Ты мне сейчас за всё ответишь! — свирепо пообещал он.
Евдокия вопросительно посмотрела на деда, но тот вышел вперёд и вовсю лыбился, даже руки на животе сложил. Его забавляло, в какое положение попал Лыко-Оболенский, и приятно было посмотреть на побледневшего Гусева.
