Больная родина

Офицеры одновременно вскинули автоматы и выстрелили одиночными, чтобы не устраивать фейерверк. Участковый уже влетал в кустарник, вдруг встал, как будто в стенку вонзился, пошатался и рухнул ничком с двумя отверстиями — в спине и в затылке.

Друзья переглянулись.

Гаевский пожал плечами и заявил:

— Классический вариант — убит при попытке к бегству.

Залился удушливыми слезами военком, закрыл лицо руками. Завыл, как волк на луну, Коряка. Пошатнулся Петренко, побагровело его изувеченное лицо. Он схватился за сердце, тяжело задышал.

Вдруг глаза его закатились, грузное тело обмякло и повалилось в недорытую могилу. Он лежал на спине, трясся как заводная игрушка, пускал пену и вдруг застыл.

Сергей поморщился, сделал знак Гаевскому — мол, держи этих гавриков на мушке, подошел к застывшему телу, опустился рядом. Пульса не было, веки не дрожали.

— Отмучился? — как-то смущенно поинтересовался Гаевский.

— Вроде того, — согласился Сергей. — Сердечный приступ или что-то в этом роде.

— Фашисты! — вдруг заверещал обезумевший от страха Гладышев.

 — Каратели! Подонки! Что вы делаете с людьми?!

— Ах ты чмо убогое! — Петр не выдержал, подбежал к военкому, вырвал из его рук лопату и от всей души ударил по голове. — Это мы-то фашисты?! Да чья бы корова мычала!

Глаза военкома сбились в кучку, физиономия позеленела, он рухнул как подкошенный. Но Петр не успокоился. Он колотил его плашмя по лицу до тех пор, пока Сергей не отобрал лопату.

— Петр, успокойся, иди в машину. Уйди, я кому сказал?!

Гаевский сел на корточки и проверил пострадавшего на живучесть.

С этим у Гладышева все было в норме — избитый в хлам, он еще дышал, стонал, царапал ногтями землю.

— Жить будет. — Гаевский пожал плечами, поднял голову. — А смысл? Растение по-любому.

— Ладно, пусть живет, — смилостивился Сергей. — Подонок тот еще, но явной крови на нем вроде не было. И на пенсию, опять же, пора. А вот к тебе, приятель, это не относится. — Он резко повернулся к Коряке, вскинул ствол. — И не надейся, рой!

— Сережа, пожалуйста!.. — Коряка задрожал.

 — Я больше не буду, прости, Сережа.

— Детский сад с барабаном, — с ухмылкой проговорил Гаевский. — Может, в угол его?

— Ты за что убил Анну Владимировну Ткаченко? — мрачно спросил Сергей. — Что тебе сделала пожилая, ни в чем не повинная женщина?

— Это не я! — завизжал Коряка. — Сережа, истинный крест, не я! Это Фюрер, это он задушил, я даже не прикасался к ней! Сережа, поверь, я тут ни при чем!

— Тьфу на него. — Гаевский сплюнул. — Он там главным был.