Больная родина

Не стал бы Фюрер проявлять инициативу.

— Да ясно все. — Сергей вздохнул. — Рой, урод!

Коряка глотал слезы, копал себе могилу, умолял не убивать. Он не такой, его заставили, он всегда был хорошим мальчиком, пока не попал под дурное влияние.

— Хватит, — сказал Сергей. — Будем считать, что вырыл.

— Не убивайте, — прошептал Коряка. — Христом-богом молю.

— Есть два варианта, Остап. Либо мы тебя стреляем, либо ты сам. Результат один — исполнение разное. Дело вкуса.

Сергей извлек из кармана «ПМ», в обойме которого оставался последний патрон, снял оружие с предохранителя и, поколебавшись, протянул Коряке.

Тот сглотнул, уставился на пистолет слезящимися глазами.

— Сам застрелишься — избавишь нас от работы. Все-таки неприятно, другом был. Но без дураков, Коряка. Не туда направишь ствол — сразу пуля в лоб.

Это было не самое жизнерадостное зрелище. Коряка осторожно, словно гранату с выдернутой чекой, взял пистолет, приставил к виску. Он тужился, то бледнел, то краснел, трясся палец на спусковом крючке.

— Давай, Коряка, мы ждем, — поторопил Сергей. — Имеешь уникальный шанс сделать в жизни хоть что-то доброе. Мы оценим.

Коряка заорал как припадочный, отбросил руку, чтобы выстрелить в Сергея. Но Гаевский не дремал. Опытный спецназовец отлично знал, в чем сила и значение доли секунды. Пуля вошла в висок и вылетела вместе с содержимым дурной головы.

Сергей даже глазом не повел, знал, что Гаевский не подведет. Он равнодушно смотрел, как валится наземь мертвое тело, вздрагивает, затихает.

Вот и подошло к концу утро чиновничьей казни.

Десятки и сотни верст вытягивались в бесконечную извилистую ленту. «Нива» не подводила, прилежно мотала дорогу на кардан. Гаевский воспаленными глазами всматривался в лобовое стекло. Сергей сидел рядом, держал автомат на коленях, временами оборачивался.

Шестеро пассажиров мерно покачивались в такт движению. Маленькая Лиза либо дремала, либо хныкала. Даша что-то бормотала, успокаивала ее. Измученный Петр обнимал жену, тупо созерцал пространство перед собой.

Люди, сидящие напротив, тоже не отличались общительностью. Диана смотрела на Сергея и вяло улыбалась. Клавдия Павловна держала ее за руку. Глаза ее были закрыты, но она не спала. По лицу пожилой женщины бродили тени. Ярослав Григорьевич практически не просыпался. Иногда он начинал заваливаться, тогда соседки его подхватывали.

Гаевский сменил номерные знаки, хотя сомневался, что в повсеместном бардаке предыдущие что-то значили.