— Ничего подозрительного вы не заметили?
— В актовом зале или на банкете?
— И там, и там, — сказал Никоненко любезно.
Первушин несколько задумался.
— Маруся Суркова очень вертелась. Я ее видел. Она была как на иголках. Может быть, в свете вашей теории, что стреляли именно в нее, это имеет значение?
Это имело значение в свете теории Алины Латыниной о том, что Маруся таскалась в школу, чтобы посмотреть на Димочку Лазаренко. Скорее всего, она высматривала его, потому и вертелась.
— Сидорин был мрачный. Впрочем, насколько я помню, он всегда становился мрачным в Динином присутствии. Знаете, я еще в школе ей очень сочувствовал — трудно терпеть такое навязчивое внимание, какое ей оказывал Сидорин. Однако он вряд ли это понимал.
Никоненко сочувствовал Сидорину, а не Дине, но кивнул, соглашаясь.
— Лазаренко мне показался немного нервным. Он все время оглядывался по сторонам, как будто кого-то искал, несколько раз смотрел на часы, и я даже у него спросил, куда он торопится.
— А он?
— Он сказал, что никуда, просто у него в последнее время много работы и он устал.
— Устал, а на вечер пошел, — поддал пару “Анискин”.
— Нас всех время от времени тянет на воспоминания, — изрек Евгений Петрович, — в воспоминаниях подчас самое лучшее.
— И у вас тоже?
— Что?
— Самое лучшее в воспоминаниях?
— У меня есть всякие воспоминания, — сказал Евгений Петрович неожиданно резко, — но школьные, конечно же, одни из самых приятных.
Нет у тебя никаких приятных школьных воспоминаний, быстро подумал Никоненко. Ты так говоришь потому, что школьным воспоминаниям полагается быть приятными и милыми."
"— Вы видели ящик для записок на сцене?
— Видел. Тамара объявила, что все могут писать друг другу записки.
— Вы кому-нибудь написали?
— Ну что вы! — Евгений Петрович посмотрел удивленно. — Это такие глупости. Я даже удивился, что их вообще кто-то писал.
— А кто писал, вы не обратили внимания?
Евгений Петрович немного подумал.
— Я видел только, как писал Потапов. Но ручаться не могу. Я просто видел, что он что-то писал, но это вполне могла быть и не записка.
— А, например, доклад, — подхватил Никоненко.
— Какой доклад? — несколько сбившись, спросил Евгений Петрович.
— Вы вышли на улицу вместе с остальными?
— Да, — сказал обиженный на “доклад” Первушин. — Мы вышли вместе с Диной, а потом я ушел вперед.
