— Потапов, — сказала Маруся, тяжело дыша, — или ты сейчас же уберешься из моей квартиры, или я вызываю милицию и телевидение. Будет тебе завтра статья в “Коммерсанте” — блеск!
Никто и никогда не разговаривал с Потаповым таким тоном. Никто и никогда не угрожал милицией и еще — телевидением. Никому и в голову не приходило распахивать дверь, чтобы он побыстрее убрался вон. Никто — тем более “барышни”, как называла окружающих его девиц мать, — не решился бы сказать про метро.
С тех самых пор, как Дина Больц застала его рыдающим за школой, Митя Потапов очень боялся попасть в смешное положение.
В такое, из которого ни за что не удастся вывернуться достойно и красиво. Когда всем сразу станет ясно, что он просто трус, жалкая личность, никто. Он не прощал никого из тех, кто даже случайно ставил его в неловкое положение, избавлялся моментально, безжалостно и навсегда.
Сейчас он уедет. Он не станет вытаскивать свой костюм из шкафа, в котором висели и лежали маль-чишкины вещи, чтобы не показаться еще более нелепым.
Он уедет в джинсах и майке, как есть.
Ничего. Переживем. Черт с ней."
"Завтра он о ней и не вспомнит. Что он напридумывал? Зачем?! Ее собираются убить, и никто, кроме него, защитить ее не сможет. Кому она нужна?!
— Митя.
Он обернулся. Рука, коснувшаяся его голого предплечья, была холодной и влажной, как лягушачья лапа.
— Что тебе нужно?
— Митя, прости меня, пожалуйста, — скороговоркой забормотала она. — Митя, дело совсем не в том, что ты меня раздражаешь. Я, правда, очень тебя боюсь.
Очень. И я не знаю, зачем ты ко мне ездишь. И я не знаю, когда тебе надоест и ты перестанешь ездить. Ты бы лучше сразу сказал. Ты меня нервируешь. И еще, я плохо себя чувствую, и мне стыдно, что я такая кляча, в халате, в бинтах, с немытой головой, а ты вынужден на меня смотреть.
Потапов действительно смотрел на нее во все глаза. Не потому, что был вынужден, а потому, что изумление в данный момент перевешивало все остальные чувства.
О чем она говорит?! При чем тут немытая голова?! Потапов проводил с ней каждый вечер и даже под угрозой расстрела вряд ли смог бы сказать, какая именно у нее голова или цвет глаз, к примеру.
Нет. Пожалуй, про глаза он наврал.
У нее были изумительные глаза. Странного цвета — как присыпанный тонкой пудрой шоколад. Как конфета “Трюфель”. Как шерсть самого первого, самого главного потаповского медведя. Потапову было три года, когда отец привез этого медведя из Риги. Тогда там продавали немецкие игрушки.
