И не было в жизни трехлетнего Потапова большей радости, чем гладить плотную кофейную шерсть, и нюхать ее, и тереться о нее щекой.
У нее точно такие же глаза, но об этом нельзя было думать.
— Вот что, Маня, — сказал он быстро, заглушая собственные мысли, — давай так. Если сейчас ты говоришь мне, чтобы я уехал, я вызову машину и уеду. И не стану больше тебя беспокоить. Если ты этого неговоришь, мы предаем весь инцидент забвению и больше к этому не возвращаемся. Согласна?
Он министр и политик. Он совершенно точно знал, что делал.
Так, по крайней мере, казалось Марусе.
Выбор был трудный.
Он уедет и не приедет больше никогда. “Не станет беспокоить”, как будто все дело в беспокойстве! Она останется одна, и все ее надежды лопнут от звука захлопнувшейся за ним двери.
Нет, одна она не останется. С ней будут Федор и Алина. Как всегда. С ней просто не будет Потапова. Ну и что?
Ничего. Его не будет в ее жизни, только и всего. Как не было неделю назад. И месяц назад. И год. Она прекрасно обходилась без него — без его юмора, цитат из книг, ненавязчивого запаха одеколона, фальшивого пения на кухне, без его немножко неловкой заботы, длинного носа, которым он смешно сопел, когда злился, без кофейных зерен в хохломском бочонке — он высыпал зерна в солонку, заявив, что в пакете кофе “задохнется”.
Обходилась же?
И дальше обойдется.
Зачем он втягивает ее во что-то совершенно невозможное, лишнее, усложняющее ее и без того трудную жизнь!
— Маня, — позвал Потапов.
Она молчала.
Он раздражался.
— Ну?
— Митя, прости меня, что я так на тебя напала…
— Я не об этом. — У него был холодный властный голос, ранее ею не слышанный. — Что мы решаем?
Решаем! Как будто она на самом деле могла что-то решить! Как будто ее решение имело значение! Как будто это не было очевидно.
— Митя, я совсем…
— Маня, не скули.
Он поднялся с дивана, оказавшись вдруг очень высоким, неожиданно высоким.
— Митя, — пугаясь собственной храбрости и — еще больше! — того, что он сейчас уедет, выговорила она, — я не хочу, чтобы ты уезжал.
Прости, если я тебя обидела. Да еще дверь открыла…
— Да, — помолчав, сказал Потапов, — на дверь мне еще никогда не указывали.
Самое главное было произнесено, выбор сделан, и оба они отлично понимали, что это за выбор.
— Сядь. — Потапов поймал ее за холодную лягушачью лапу и потянул на диван. Переступив ногами, Маруся неуклюже приткнулась рядом с ним. Ладонь быстро согревалась в его длинных сухих пальцах.
