По лестнице кто-то шел, тяжело ступая, и нужно было срочно отлеплять ухо от дверной щели. Как раз в эту секунду за дверью произошло какое-то движение, капитан отпрыгнул в сторону, в жидкую темноту лестницы, над которой болталась на шнуре разбитая лампочка. Дверь открылась. Никоненко сдержанно дышал на лестнице.
— …только не завтра. До завтра я не успею, — сказал голос Потапова.
— Спасибо, Мить, — проговорил Сидорин растерянно. В лестничном пролете Никоненко видел его светлую куртку, — а Мане, если что-нибудь понадобится, в смысле консультации, я готов… всегда…
— Да, — согласился Потапов.
Даже невидимый, он излучал энергию и уверенность в себе, как радиоактивный элемент — рентгеновские лучи. И как это у него получалось?
Кажется, Сидорин тоже попал под это излучение, потому что вдруг приободрился и сказал довольно громко:
— Спасибо тебе.
— Пока не за что, — ответил Потапов, и дверь снова противно проскрипела, закрываясь.
Суркову Никоненко не слышал.
Следом за Сидориным он спустился во двор и проводил его до соседнего переулка, в котором был вход в метро.
Светлая куртка нырнула в раззявленную пасть перехода, и Никоненко остановился."
"Нужно вернуться и поговорить с Потаповым и Сурковой. Зачем приходил Сидорин? Какой он мог выдумать предлог? За что он благодарил Потапова? О чем его просил? Он не мог знать, что застанет там Потапова, поскольку ни с ним, ни с Сурковой никогда не общался и тем более не дружил.
Или не спешить? Дождаться, когда министр сам позвонит ему и расскажет?
Он свернул по растаявшей тропинке к дому Сурковой.
Было так тепло, что даже в пол-одиннадцатого вода продолжала бодро капать с крыши. Тяжелые капли время от времени падали капитану за шиворот и на макушку.
Они с Бураном очень любили весну. Буран ошалело гавкал на грачей и пил воду из всех снеговых луж, которые только попадались ему на пути, хотя в другое время года никогда этого не делал — брезговал. Шерсть сваливалась в сырой грязно-желтый валенок, и Буран становился похож на приблудную корову-недомерка.
Игорь по весне непременно втюхивался в какой-нибудь более или менее бессмысленный роман, обретал внутреннюю свободу и небывалый размах мысли, к лету постепенно сходившие на нет.
Нога съехала с дорожки и по щиколотку увязла в ледяной каше, ботинок промок моментально и безнадежно. Капитан выругался, отчаянно топая и скользя по дорожке, как будто его топанье могло высушить насквозь мокрый ботинок.
