Стреляли не сбоку, стреляли спереди, поэтому вряд ли “дядька” имел отношение к выстрелу, и все же, все же…
— А Потапова ты знаешь?
— Знаю! — оживился Федор. — Когда его по телевизору показывают, мама всегда меня зовет и говорит, что она с ним в одном классе училась. И еще она говорит, что если я буду хорошо учиться, то смогу стать таким же знаменитым, как Потапов.
— Идиотка, — пробормотала Алина.
Никоненко на нее оглянулся.
— А где он был, Потапов, когда мама упала, ты не видел?
— Видел. Он сзади шел. Прямо за мамой.
— Он один шел или с кем-то?
— Не знаю. Он просто шел. А когда мама упала, он самый первый к ней подбежал.
— Подбежал?
— Ну, не подбежал, потому что он очень близко был, он как-то — раз, и оказался рядом с ней. Ему кричали — уходи, уходи, — а он не уходил, он рядом с мамой на корточках сидел. Или даже на коленях.
Очевидно, кричал проворонивший все на свете охранник.
— Слушай, Федор, а спиной к тебе и лицом к маме кто стоял, ты не заметил? Все ведь тебе навстречу шли, да? А к школе вместе с тобой кто-нибудь шел?
— Шел, — согласился Федор, — какая-то девушка шла.
— Какая девушка?
— Ну… такая. Красивая. Не такая красивая, как Алина, но все-таки красивая.
Никоненко усмехнулся.
— Какая красивая? Высокая? Или не очень?
— Нет, не высокая, — решительно заявил Федор, — гораздо ниже Алины. Как мама. И шуба у нее была такая… Голубая и белая."
"— Шуба? — переспросил Никоненко. Что еще за шуба, когда на улице почти плюс десять?
— Там и вправду кто-то был в норковой шубке, — вдруг сказала Алина, — в такой коротенькой голубой шубке.
Точно. Как это ты, Федор, запомнил?
— Был еще дяденька в светлей куртке, он боком стоял. И еще один в коричневом плаще. Только куда они потом делись, я не знаю. Я только на маму смотрел.
Никоненко не хотелось записывать. Он был уверен, что собьет Федора с мыслей, если станет записывать, но все-таки он достал ручку и маленький блокнотик и записал: “Норковая шубка, светлая куртка, коричневый плащ”. Федор покосился на раскрытый блокнот.
— А что потом?
— А потом все закричали, подбежала Алина, и я ничего не видел, потому что она меня спиной повернула, Я даже не понял, что мама… что с мамой… что…
Мордочка у него странно набухла, губы повело в сторону, и он вдруг во весь голос завыл, именно завыл, а не заплакал.
Алина кинулась к нему и стала бестолково вытирать ему лицо скомканным носовым платком, и уговаривать, и шептать на ухо, и прижимать к себе, а он все выл и выл.
